-- Это в тебе не философия, а равнодушие, -- заметил с оттенком досады отец. -- А законность, ты знаешь, я признаю.
-- Кто решил, что законно и что незаконно? -- спросил Селехонский.
-- А этим вздором ты меня не угощай... я уже тебя просил.
-- Однако, кто-нибудь в воровстве заподозрен? -- заговорил на французском языке молодой человек.
-- Кого заподозрить? -- отвечал тоже по-французски старик. -- Без доказательств, можно жестоко ошибиться. У меня же за последнее время перебывало много народа всех сословий. Могло случиться, что я вышел из кабинета, и кто-нибудь отважился отпереть шкатулку. А кто? На каких данных заподозрить того или другого?
Селехонский сделал ещё два-три вопроса довольно ничтожных, -- как и когда заметили пропажу вещей? -- И разговор перешёл на другое.
Наташа сидела рядом со мной и, против обыкновения, молчала. Она словно съёжилась. Присутствие Селехонского её обливало холодной водой. Он поздоровался с ней издали, сухим поклоном.
Варвара Родионовна относилась равнодушно к его афоризмам, только пожимала плечами, будто говоря себе, что не стоит возражать: перемелется, мол, мука будет.
Вечером разложили ломберный стол для нашей ежедневной партии втроём. Никита Родионович спросил у сына: "Хочешь, и ты?".
Он поднялся лениво с кресел и, взяв карту, отвечал: