* * *
Тревога, возбуждённая пропажей перстней, не скоро затихла. Никита Родионович подал прошение в суд. Местные власти смотрели на него, как на человека с весом, и принялись горячо за дело. Судебный следователь приезжал в Апраксино, всех обыскали и, разумеется, не нашли ничего.
Между тем Всеволод Никитич известил семейство о своём возвращении и просил, чтоб ему выслали лошадей. На станции он засиделся с каким-то приятелем и приехал только к обеду, когда мы уже все были в сборе. Меня с ним познакомили.
Молодой Селехонский бесспорно походил на мать, даже ростом был в неё, приземист, -- но она ему не передала прелестного выражения, которое бы украсило и мужские черты. За столом мне пришлось сидеть против него. Как и следовало ожидать, заговорили о пропаже.
Я смотрел на Всеволода Никитича: он не подымал глаз с тарелки супа, и мне показалось, вероятно, под влиянием той дикой мысли, которая запала в мою голову, мне показалось, что чуть заметный румянец заиграл мгновенно на его щеках.
-- Неужели?.. Перстни?.. -- сказал он, повернувшись вдруг лицом к отцу. -- Вы об них очень горюете?..
-- Очень, и по правде сказать, нисколько не надеюсь, что их найдут.
-- Действительно, надежды мало.
-- Я их прочил моим внукам и правнукам, -- продолжал Никита Родионович, -- потому-то их так и жаль.
-- Что касается до меня, я философ, и в этом отношении готов разделять понятия современных теоретиков. Вы перстнями наслаждались, теперь ими тешится другой, законно или незаконно -- всё равно.