Туренинъ съ трудомъ сдерживалъ свою досаду; онъ нетерпѣливо гнулъ хлыстикъ, выпавшій изъ рукъ Юліи.
-- Положимъ, продолжала она:-- что я объ васъ никогда не слыхала, не знаю, не видала васъ... но и тогда, еслибъ мнѣ сказали, что вы сюда пріѣхали... съ тѣмъ... съ такими мыслями..
Она очевидно не рѣшалась выговорить какое-то слово, но вздрогнула и, закрывъ лицо платкомъ, сказала:
-- О! какой ужасъ!
Артемій былъ тронутъ этимъ восклицаніемъ.
-- Voyons, mon enfant, parlons raison... сказалъ онъ ласково.
Ободренная такими словами, она быстро къ нему обернулась; но онъ не спѣшилъ договорить, какъ будто собираясь съ мыслями, и черезъ минуту спросилъ уже совершенно другимъ тономъ:
-- Да скажите, пожалуйста, что вы нашли необыкновеннаго въ томъ, что человѣку вздумалось съѣздить въ деревню? Однако... что же тутъ страшнаго? что вы себѣ вообразили?
Это было сказано такъ естественно и просто, что Юлія была сбита съ толку. Она взглянула на Артемія, желая убѣдиться, что онъ говоритъ правду.
Онъ казался совершенно спокоенъ. Она уже готова была сознаться въ неумѣстности своихъ опасеній, но вдругъ вспомнила о запискѣ, оставленной Артеміемъ у Захара Архипыча. Спросить о ней было неловко, но Юлія рѣшилась.