IV.
Илья Ѳедоровичъ.
Во флигелѣ съ нетерпѣніемъ ждали Юлію. Похоронивъ сестру, старики Туренины перестали видѣть ея ежедневныхъ посѣтителей и скучали въ одиночествѣ. Ихъ самихъ забыли съ тѣхъ поръ, какъ прекратились ихъ обѣды и вечера; изо всего семейства одна Ирина Ѳедоровна принадлежала къ числу тѣхъ немногихъ личностей, которыя не забываются ни въ роскошѣ, ни въ нищетѣ.
Ильѣ Ѳедоровичу Туренину было далеко за 70. Наружность его бросалась въ глаза и напрашивалась на кисть художника. Высокаго роста, плотный, широкоплечій, съ правильными чертами лица, серебристыми, великолѣпными волосами и бородою, распускавшейся вѣеромъ на груди, онъ смотрѣлъ и большимъ бариномъ, и главою семейства, и героемъ многихъ романовъ девятидесятыхъ годовъ. Но бывшаго щеголя мы застаемъ уже въ широкомъ пальто на бѣличьемъ мѣху, которое онъ покидалъ только лѣтомъ, и въ бархатныхъ сапогахъ, обыкновенной обуви людей, страдающихъ подагрою. Онъ сидѣлъ въ вольтеровскихъ креслахъ, у окна; возлѣ него, въ углу, стояла камышевая трость, безъ пособія которой онъ не поднимался съ мѣста. Старикъ былъ занятъ: онъ что-то чертилъ на аспидной доскѣ, прихлебывая чай изъ огромной фарфоровой чашки. Сестра его, Марья Ѳедоровна, помѣщалась на диванѣ и, уже покончивъ съ чаемъ, принялась вязать шерстяной шарфъ на деревянныхъ спицахъ. Ея добродушное и отчасти туповатое лицо было нѣкогда красиво, но съ лѣтами осунулось, потемнѣло и сморщилось. Она безпрестанно поглядывала на дверь.
Утренній чай пили, по обыкновенію, въ комнатѣ Ильи Ѳедоровича, скудно омеблированной полудюжиной старомодныхъ креселъ, диваномъ, неподходившимъ подъ фасонъ креселъ, и двумя тремя разнокалиберными столами, изъ которыхъ одинъ -- краснаго дерева и овальный -- стоялъ, какъ водится, передъ диваномъ. Вообще, въ комнатѣ было довольно пусто; зато на большомъ письменномъ столѣ Ильи Ѳедоровича не нашлось бы, кажется, мѣста для яблока: тутъ были нагромождены и глобусы, и химическіе снаряды, и математическіе инструменты, и разобранный телескопъ, и книги, и кипы бумагъ. Въ углу комнаты топилась печь; когда на минуту утихало трещанье дровъ, явственно слышался скрипъ грифеля по аспидной доскѣ, на которой писалъ Илья Ѳедоровичъ.
-- Ты бы сходила къ Юленькѣ, Ганя, сказала Марья Ѳедоровна, прерывая молчаніе и обращаясь къ дѣвушкѣ лѣтъ двадцати -- шести или семи, которыя сидѣла возлѣ нея и разматывала шерсть.
-- Какъ хотите, мамаша, отвѣчала Ганя (она была ея крестница и воспитывалась въ домѣ), а лучше потерпите: Юлія Николаевна одѣвается.
Старушка помолчала.
-- Elie, сказала она вдругъ.
-- Что тебѣ? спросилъ Илья Ѳедоровичъ.