-- Вотъ вздоръ какой-съ! сказалъ Александръ Михайловичъ.
Давно женскій взглядъ не останавливался на немъ съ такимъ ласковымъ и добрымъ выраженіемъ, и давно женская рука не дрожала въ его рукѣ. Александръ Михайловичъ не хотѣлъ съ нею разстаться, не смотря на то, что Ганя пыталась ее освободить.
"Славная дѣвушка!" подумалъ онъ опять.
Ганя конфузилась, хотѣла говорить и не находила словъ.
-- Наши старики -- точно дѣти... начала она? обрадовавшись, что нашла предметъ разговора: -- всему вѣрятъ... А вы теперь пойдете... туда, къ Юліи Николаевнѣ?
-- Да, надо будетъ, отвѣчалъ онъ.
-- Подите... сказала Ганя, вставая вдругъ.-- Прощайте... до свиданья.
Она быстро отвернулась и вышла.
Александръ Михайловичъ проводилъ ее глазами и разсѣянно взялся за шляпу.
Ганя была бѣдная сирота, безъ рода и племени. Надобно знать, что прежнее гостепріимство Турениныхъ доходило до того, что у нихъ по цѣлымъ мѣсяцамъ гащивали не только родственники и знакомые, но встрѣчный и поперечный,-- всякій, кому только, подъ какимъ бы то ни было предлогомъ, удавалось перешагнуть черезъ порогъ ихъ дома; странничество и убожество считалось всегда предлогами достаточными. Вотъ и случилось нѣкогда, что въ Разсказово забрела какая-то странница, представившая Туренинымъ троицкую просфиру и объявившая, что возвращается изъ Іерусалима. Она просила позволенія денька два-три отдохнуть съ дороги; отдыхала ровно три мѣсяца и внезапно скрылась, оставивъ вмѣсто себя новорожденнаго ребёнка, котораго Марья Ѳедоровна окрестила Агафьей и стала называть Ганей.