Ганя выросла въ домѣ, выучилась говорить по-французски и довершила свое воспитаніе чтеніемъ всякаго рода книгъ, которыя ей попадались подъ руку. Туренины обращались съ нею ласково, любили ее, но объ ея будущности заботились такъ же мало, какъ о своей собственной.
Артемій Ильичъ въ нее влюбился -- (когда же не влюбляются въ воспитанницъ?) и заговорилъ о женитьбѣ; однако, не женился и уѣхалъ заграницу. Въ его оправданіе нельзя не замѣтить, что противъ мысли о женитьбѣ возстало все семейство. Илья Ѳедоровичъ по этому предмету переговорилъ съ глазу на глазъ съ Ганей, впрочемъ -- нисколько не измѣнилъ своего ласковаго обращенія съ нею. Что касается Марьи Ѳедоровны, она даже очень интересовалась ея романомъ и нерѣдко спрашивала:
-- Ганя, dites moi, vous êtes encore amoureuse d'Артюша? на что, впродолженіе цѣлыхъ десяти лѣтъ, Ганя постоянно отвѣчала:-- Этому ужь такъ давно, мамаша.
Тѣмъ и кончался разговоръ; а кромѣ Марьи Ѳедоровны никто и не пробовалъ его заводить. Домашніе любили Ганю и не позволяли себѣ никакихъ нескромныхъ замѣчаній и распросовъ; отъ посѣтителей туренинскаго дома она держала себя въ почтительномъ отдаленіи, допускавшемъ неболѣе какъ обмѣнъ обыденныхъ фразъ, которыя, пожалуй, не обошлись бы безъ оскорбительныхъ намёковъ, еслибъ не было извѣстно, что ихъ не потерпятъ ни Илья Ѳедоровичъ, мы въ особенности Ирина Ѳедоровна. Такъ никто и не узналъ отъ Гани, сколько на ея долю выпало горя, и въ чемъ состоялъ ея романъ. Первый о немъ заговорилъ Александръ Михайловичъ и заговорилъ такъ, что не оскорбилъ Гани. Но ушедши въ свою комнату наверхъ, она закрыла лицо платкомъ, плакала долго и неутѣшно и еще не наплакалась досыта, когда ее потребовали внизъ.
Марья Ѳедоровна объявила ей, какъ новость, о скоромъ возвращеніи Артемія изъ-за границы и объ обѣдѣ, которымъ предполагалось отпраздновать день его рожденія. Ганя, разумѣется, должна была принять участіе въ приготовленіяхъ къ этому торжеству. Старики, съ своей стороны, совершенно довольные и счастливые, уже успѣли вдоволь нахлопотаться, обдумывая всѣ подробности имениннаго обѣда и призывая поочередно на совѣщаніе то повара, то экономку, то столоваго дворецкаго, Захара Архипыча, мнѣніе котораго пользовалось прочнымъ авторитетомъ. Ганѣ было поручено сейчасъ же послѣ обѣда ѣхать въ магазинъ и выбрать чайный сервизъ (старый уже никуда не годился); изъ магазина Марья Ѳедоровна велѣла ей заѣхать къ Хруслову напомнить ему о присылкѣ обѣщанныхъ денегъ.
-- Да... мамаша, возразила Ганя:-- можетъ быть, мое посѣщеніе вовсе не понравится Александру Михайлычу.
-- И полно, что это? отвѣчала Марья Ѳедоровна.-- Какой вздоръ! Скажи, что я тебя прислала.
Только что отобѣдали, Ганя отправилась. За неимѣніемъ экипажа она рѣдко выѣзжала и всегда, какъ ребёнокъ, радовалась случаю прокатиться въ саняхъ, или пролеткѣ.
Мало удовольствій выпадало на ея долю. Тихо, скучно и однообразно текла ея жизнь. Молодости бываетъ тѣсно между стариками, какъ бы они ни были снисходительны и добры. Съ какой снѣдающей скукой Ганя, нагнувъ голову надъ вязаньемъ, проводила длинные зимніе вечера у столика, на которомъ Марья Ѳедоровна раскладывала пасьянсъ, между тѣмъ какъ Илья Ѳедоровичъ, молча, ходилъ по комнатѣ, или чертилъ что нибудь на аспидной доскѣ. Боже мой! какъ въ это время тяжело бывало Ганѣ, и какъ подчасъ работала ея молодая голова, унося ее за тридевять земель!...
Передъ наступленіемъ нескончаемаго вечера Ганя пользовалась часомъ свободы. Когда, послѣ обѣда, старики ложились отдохнуть, и огоньки начинали мелькать въ лавочкахъ, она надѣвала пальто и шляпу и выходила на улицу. Морозъ трещалъ; твёрдый снѣгъ хрустѣлъ подъ ногами; извощики, полуокоченѣвшіе отъ стужи, похлопывали рукавицами...