Старушка ахнула и побѣжала къ двери. Все общество бросилось за ней.
Илья Ѳедоровичъ лежалъ на диванѣ. Свѣтъ лампы падалъ на правильный его профиль; на лицѣ, на которомъ уже не было признака жизни, оставалось выраженіе тревоги: губы были сжаты, брови сдвинулись. Длинные волосы старика живописно раскинулись по сафьянной подушкѣ. Александръ Михайловичъ стоялъ у изголовья; докторъ, молча, вытиралъ ланцетъ, которымъ уже два разъ пробовалъ пустить кровь.
-- Ахъ, боже мой! что съ нимъ? спросила Марья Ѳедоровна, всплеснувъ руками.
Никто не отвѣчалъ. Марья Ѳедоровна стояла ни жива -- ни мертва и ухватилась за ручку дивана, чтобъ не грянуться объ полъ.
-- Ну, что? сказалъ Хрусловъ на ухо доктору.
Тотъ нагнулся къ старику и, убѣдившись, что онъ пересталъ дышать, отвѣчалъ шопотомъ:
-- Все кончено!
Александръ Михайловичъ подошелъ къ тёткѣ и взялъ ее подъ руку. Она поняла, повиновалась молча и добрела до сосѣдней комнаты. Тутъ Ганя напоила ее какими-то каплями, стала передъ нею на колѣни и, заливаясь слезами, цаловала ея руки. Марья Ѳедоровна была такъ поражена, что не плакала; но въ какіе нибудь полчаса черты ея лица измѣнились, какъ послѣ долгой болѣзни.
-- Юлія, Юленька! сказала она вдругъ такимъ умоляющимъ голосомъ, какъ будто отъ Юліи зависѣло воскресить Илью Ѳедоровича. Но бѣдная старуха не могла связать двухъ мыслей и не докончила.
-- Чего ей хочется? спросила Юлія, подойдя къ Ганѣ, которая, стоя у лампы, отсчитывала новый пріемъ капель.