-- Ступай туда... къ гостямъ ступай, проговорилъ Илья Ѳедоровичъ.-- Это -- ничего... пройдетъ!
Старушка немного успокоилась и вернулась въ столовую въ то время, какъ оттуда готовились выбраться Юлія и Костевичъ, понимавшіе, что хозяевамъ не до нихъ. Марья Ѳедоровна отъ имени брата упросила ихъ остаться, настояла на томъ, чтобъ они опять сѣли за столъ, и велѣла подавать пирожное и дессертъ.
-- Elie говоритъ, что ничего, что это пройдетъ, сказала она.-- Только онъ очень разстроенъ. Каково! Quelle ingratitude! Иванъ Иванычъ... Comment il а osé dire.
Разумѣется, никто не дотронулся до безчисленныхъ сластей, которыя разносилъ Захаръ Архипычъ. Послѣ неожиданно разразившейся бури настало упорное молчаніе: всѣ какъ будто находились подъ гнётомъ какого-то тяжелаго ожиданія; всѣмъ было неловко...
-- Никита Иванычъ, mangez donc!... Юленька... Авдотья Михайловна, право, вы ничего не кушаете... угощала изрѣдка Марья Ѳедоровна.
-- Мы, слава-богу, сыты, матушка, Марья Ѳедоровна; а вамъ, можетъ быть, угодно братца провѣдать, рѣшилась сказать Авдотья Михайловна.
-- А вотъ сейчасъ кончимъ... Только фрукты подадутъ... Да что жь это, право, не подаютъ?
Въ самомъ дѣлѣ, неимовѣрно долго тянулся дессертъ. Никого нельзя было добиться; вся прислуга столпилась у дверей кабинета Ильи Ѳедоровича. По пріѣздѣ доктора, котораго, по приказанію Хруслова, провели съ задняго крыльца, всѣ узнали, что "стараго барина" разбило параличемъ; но никто не рѣшался объявить объ этомъ Марьѣ Ѳедоровнѣ. Наконецъ въ столовую явилась Ганя съ заплаканными глазами.
-- Ну, что? что такое? съ живостью спросила Марья Ѳедоровна.
-- Ему нехорошо... проговорила Ганя, стараясь казаться покойной.