-- Ахъ, холодно! проговорила больная:-- оставь же... я всю ночь не спала.
Постоявъ, молча, у постели, Артемій медленно отправился въ свою комнату. На перепутьи попался ему Захаръ Архиповичъ.
-- А вѣдь онѣ васъ, батюшка, не изволили признать, замѣтилъ онъ съ участіемъ.
Артемій не отвѣчалъ.
Поваръ явился въ буфетъ узнать, не потребуется ли ужинъ.
-- Повременить надо, сказалъ Захаръ Архипычъ.-- Теперь ему не до того: тётушка его больно огорчила; самъ мнѣ изволилъ признаваться и даже безпокоить себя не приказалъ.
Артемію было дѣйствительно -- не до ужина. Минутъ десять оставался онъ въ какомъ-то тупомъ раздумьи, не стараясь даже на чемъ ни будь сосредоточить свои мысли, которыя то, бродили въ прошедшемъ, то забѣгали въ будущее. Потомъ -- онъ посмотрѣлъ вокругъ себя: слабо озаренныя, голыя, сырыя стѣны его комнаты походили на могильный склепъ; висѣвшая въ простѣнкѣ фальстафическая маска дяди, напоминая о прежнемъ веселомъ, разгульномъ житьѣ-бытьѣ семейства, казалась горькою насмѣшкой надъ племянникомъ.
"Уже ли, однако, не найдется здѣсь живаго человѣка, съ которымъ я могъ бы хоть слово перемолвить?" подумалъ Артемій. "Надобно же разъяснить намеки Захара и Дуняши. Что, мы раззорены, что ли? На чужихъ хлѣбахъ здѣсь живемъ?"
Онъ, разумѣется, прежде всего подумалъ о Хрусловѣ. Они всегда были въ дружескихъ отношеніяхъ; но теперь -- между ними лежала бездна: Артемію не хотѣлось встрѣтиться съ мужемъ Гани.
Вдругъ онъ вспомнилъ объ Иванѣ Ивановичѣ и упрекнулъ себя въ неблагодарности, въ томъ, что не вспомнилъ раньше о старомъ дядькѣ, привязанность котораго онъ, однако, умѣлъ цѣнить. Но Иванъ Ивановичъ принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, отъ которыхъ безцеремонно и безвозмездно принимаются сокровища любви и самопожертвованія...