Насталъ тотъ день когда онъ сказалъ женѣ: "Ты не двадцати двухъ-лѣтняя женщина, а безхарактерный ребенокъ. Ты не способна ни оцѣнить порядочнаго человѣка, ни составитъ его счастье. Мы разстанемся."
Онъ вышелъ изъ дому и не возвращался, не взирая на письма и на просьбы Марьи Павловны.
Она была въ отчаяніи и, какъ сама говорила дядѣ, поняла не съ разу что ея несчастіе устроила мать. Но понявъ это, Маша не пощадила ея и осыпала не разъ горькими упреками. Какъ ни билась графиня, ей не удалось побѣдить холодности и непокорности дочери. Марья Павловна не рѣшалась однако разстаться съ матерью, или, лучше сказать, освободиться вполнѣ отъ ея ига; но за то, несмотря на ея просьбы, оставила свѣтъ, ѣздила въ тюрьмы, записалась въ комитетъ благотворительнаго общества, и все-таки скучала смертельно. Смерть графини развязала ей руки.
Послѣ описаннаго мною дня сестры остались вдвоемъ.
Кети разыгрывала вальсъ, а Марья Павловна опять заняла свое мѣсто у камина. Ея мысли бродили въ разныя стороны. Сколько разъ Кети ее звала за границу.... вотъ и Моранжи скоро уѣдетъ.... Но связь, неосязаемая какъ волосокъ, удерживала Марью Павловну въ Москвѣ; эту связь образовало слово брошенное Образцовымъ: "мнѣ бы хотѣлось ее видѣть".... Оно вертѣлось у нея на умѣ, лишь только она принималась сооружалъ планы для поѣздки за границу или мечтала о Моранжи, который внушалъ ей чувство похожее на призракъ любви.
-- Кети! сказала она.
-- Что? спросила Кети.
-- Что ты думаешь о желаніи Михаила Александровича взглауть на меня?
-- Я?... ровно ничего не думаю. Да и тебѣ охота объ этомъ думать! И она продолжала играть.
Въ другомъ случаѣ мнѣніе Кети имѣло бы мало значенія въ глазахъ Марьи Павловны; но въ настоящую минуту ей нужно было чтобы чей-нибудь голосъ, чтобы кто-нибудь, хоть Кети, положилъ конецъ ея недоумѣніямъ.