-- Это вѣроятно журнальная сплетня, отвѣчалъ Моранжи.-- А если даже и не сплетня, что же это доказываетъ? Eh bien, on les battra demain, voilà tout!
Отъ Образцова ничего не ускользнуло: ни смущеніе Марьи Павловны, ни смѣлость этого Француза, съ которымъ она говорила шепотомъ. Теперь онъ понималъ почему Марья Павловна отказалась его принять; онъ объяснилъ себѣ ея неприступность.... У него соперникъ, и кто же!
Какъ хотѣлось Образцову посмѣяться надъ нимъ, одурачить его въ глазахъ жены.
Моранжи высказывалъ пошлости о политикѣ и литературѣ во всей простотѣ своего французскаго нахальства, со всею наивностью человѣка никогда не усомнившагося ни въ себѣ, ни въ другихъ. Онъ стоялъ противъ Образцова; заложивъ пальцы въ карманъ жилета, а правою рукой дѣлалъ жесты, подтверждающіе неопровержимость его словъ.
Образцовъ не дѣлалъ жестовъ, слушалъ и смотрѣлъ съ поддѣльною серіозностью и вниманіемъ, въ которыхъ ошибся одинъ Моранжи. Но Образцовъ зналъ какими глазами русскій человѣкъ могъ смотрѣть на его противника въ настоящую минуту, съ какимъ чувствомъ могъ его слушать
Кети, которая выходила изъ себя, сказала вдругъ:
-- Mr de-Morangy, оставьте литературный споръ, онъ мнѣ надоѣлъ. Акомпавируйте мнѣ пожалуста, я спою романсъ.
Моранжи сѣлъ къ роялю, а Образцовъ подошелъ къ своей женѣ.
Она была очень блѣдна и поблѣднѣла еще больше. Онъ нагнулся къ ней и сказалъ довольно громко подъ звукъ музыки:
-- Онъ неотразимъ!