-- Господи! да что такое! перебила Кети, попадая уже въ настоящую ноту.
-- Тебя встрѣчаютъ безпрестанно съ Моранжи. Мнѣ объ этомъ говорили.... И еслибъ ты знала что еще говорятъ!
Катерина Павловна вспыхнула.
-- А мнѣ-то какое до этого дѣло что у васъ говорятъ! Видишь чѣмъ хотѣла меня запугать! Провинціальными сплетнями! А ты какъ позволила обо мнѣ говорить?... Дядюшка, должно-быть, отъ Анисьи Ѳедоровны слышалъ....
-- Я тебѣ даю честное слово....
-- Нечего мнѣ дѣлать съ твоимъ честнымъ словомъ! Я тебѣ говорю разъ навсегда: я знать не хочу что обо мнѣ говорятъ! Да еслибъ я испугалась такихъ переносовъ, Моранжи меня бы принялъ, я.... я не знаю за что!
-- За голубицу, вѣроятно, замѣтила Марья Павловна, взяла свѣчу со стола и вышла.
-- Вотъ и дружба! подумала она, ложась въ постель утомленная, оскорбленная до глубины сердца.
Въ сущности Кети, хотя и эгоистка, была честная и до извѣстной степени очень добрая женщина. Предостереженіе сестры вызвало въ ней взрывъ гнѣва потому именно что задѣло ее за живое. Честныя женщины всегда боятся общественнаго мнѣнія. Кети поняла что поступала съ крайнею неосторожностью и подумала со страхомъ о своемъ положеніи. Но она зашла слишкомъ далеко чтобъ отступить и утѣшилась мыслью что за границей ее ожидаеть вождедѣнная свобода. Долго она не дожилась спать, думая о московскихъ сплетняхъ и о сестрѣ, которую даромъ оскорбила. Утромъ она вошла къ Марьѣ Павловнѣ и обняла ее, говоря:
-- Не сердись на меня, Маша. Прости меня, душка.