Марья Павловна смотрѣла долго ему вслѣдъ. На нее пахнуло запахомъ цвѣтовъ, перемѣшанныхъ съ зеленью, и неразлучными съ этимъ запахомъ воспоминаніями перваго бала, перваго поцѣлуя. Но этотъ поцѣлуй давно простылъ на ея губахъ оставилъ за собой лишь грѣшную мечту о будущемъ.... А будущее таилось подъ непроницаемымъ покрываломъ и ей суждено томиться въ безплодномъ и болѣзненномъ сомнѣніи, пока не поднимется покрывало.
Въ воздухѣ становилось сыро; на городскихъ часахъ пробило десять, а мимо Марьи Павловны все шли, шли, и ѣхали незнакомыя лица, и знать не хотѣли о чемъ она мечтаетъ, чего ждетъ отъ судьбы. Надоѣли ей эти безучастныя лица, и она перешла съ террасы въ комнаты; тамъ было такъ тихо что она слышала визгъ комара, летающаго гдѣ-то въ углу. Она попробовала читать, но не могла, и стала ходить вдоль комнать. Долго она ходила, спрашивая себя снова: "Что станется съ моею жизнію?"
Въ ея домѣ все затихло, успокоилось, но опустѣло послѣ отъѣзда Кети; такъ и въ жизни ея все успокоилось, но опустѣло послѣ прогулки въ Царицынѣ. До тѣхъ поръ она жила хоть надеждой на свиданіе, на мщеніе, жила хоть чѣмъ-нибудь.
XVI.
Съ самаго разсвѣта перепадалъ дождь, и сквозь рамы, окропленныя его мелкими каплями, осеннее утро освѣщало тускло комнаты. Въ такіе дни людямъ празднымъ умомъ и душой трудно уйти отъ тоски.
Скука, или чувство сильнѣе скуки, именно тоска выражалась на лицѣ Марьи Павловны, сидящей опять за шахматною доской съ дядей Чаплинымъ.
-- Дядя, спросила она, передвигая шашку; -- когда вы видѣли Михаила Александровича?
-- Мы видимся ежедневно, отвѣчалъ графъ.-- Онъ занемогъ въ сыромъ нумерѣ и переѣхалъ къ Дюссо. Докторъ запретилъ ему выѣзжать.
-- Какъ! развѣ онъ серіозно боленъ?
-- Нѣтъ, пока не серіозно, а боленъ.