Валерія.-- Какой вздоръ!... Вовсе не то... Но мнѣ хотѣлось вамъ сказать... намъ еще о многомъ остается переговорить, Смольневъ.
Смольневъ.-- Да... разумѣется.
Валерія.-- Вотъ мы съ вами вспомнили нашу прошлую жизнь. Можетъ-быть, для насъ теперь невозможно многое, что было возможно тогда.
Смольневъ.-- Безъ-сомнѣнія. И къ-чему желать возвращенія того, что для насъ утратило свое значеніе?
Валерія.-- А какъ отдѣлаться отъ воспоминаній и сожалѣній? Знаете ли, что я испытала надъ собой? Прошедшимъ лѣтомъ мнѣ вдругъ вздумалось побывать въ той деревнѣ, гдѣ я воспитывалась. Дорогой казалось, что мнѣ стоитъ только войдти въ мою прежнюю комнату, чтобъ попрежнему размечтаться надъ "Antony" и "Jocelyn". Они еще лежали на той же полкѣ; я наиш все такъ, какъ оставила, но открыла книгу -- и не могла дочесть страницы.
Смольневъ.-- Ну, да... Но вы хотѣли вернуться за какія-нибудь пятнадцать лѣтъ: это слишкомъ-далеко.
Валерія.-- Иногда въ три, четыре года состарѣешься болѣе, чѣмъ въ пятнадцать лѣтъ.
Смольневъ.-- Что вы этимъ хотите сказать?
Валерія.-- Ничего особеннаго., сама не знаю... (Въ сторону). Что со мной?.. Пансіонерка я, что ли?.. я просто путаю. (Она поспѣшно беретъ пачку пахитосъ и подаетъ ее Смольневу. Они оба раскуриваютъ пахитосы).
Смольневъ.-- Славная выдумка пахитосы! Лучше говорится, когда сидишь вотъ такъ, вдвоемъ, и чувствуешь, что много, много на душѣ... Разведемте огонь въ каминѣ -- хотите?