Смольневъ.-- Я къ вамъ подошелъ, и вы, не замѣтивъ меня, зѣвнули и объявили, что вамъ хочется спать. Я остылъ съ головы до ногъ, и признаюсь, мнѣ стало досадно, что въ васъ нѣтъ этой особенной хитрости, которою женщины вообще такъ богаты, и безъ которой -- сказать ли правду? самая лучшая женщина нѣсколько-безцвѣтна, безъ которой она не болѣе, какъ взрослый ребенокъ.
Валерія.-- Какъ любезно! Да вы любите не меня, а раздраженія ревности. Положимъ, что я о ревности сужу какъ ребенокъ; но вы о ней говорите, какъ старикъ!
Смольневъ.-- Вотъ горькое слово, Валерія Николавна! Какъ вы рѣзки!
Валерія.-- Вы правы... не сердитесь... тѣмъ болѣе, что я у васъ въ долгу: я васъ никогда и ни къ кому не ревновала.
Смольневъ.-- Я вообще самолюбивъ, а теперь становлюсь жатомъ: я вамъ не вѣрю.
Валерія.-- Надо, однако, мнѣ повѣрить На слово. И ваше самолюбіе причина такого равнодушія.
Смольневъ.-- Я не понимаю.
Валерія.-- Чтобъ въ женщинѣ возбудить ревность, надо нѣсколько польстить ея самолюбію; а вы такъ краснорѣчиво говорите о тѣхъ, которыя удостоились вашей... благосклонности, что, слушая васъ, всякая женщина чувствуетъ себя уничтоженною передъ чудами созданья, удостоенными вашей благосклонности...
Смольневъ.-- Я за вами не зналъ способности такъ шутить, Валерія Николавна.
Валерія (съ живостью).-- Я не шучу. Я сегодня обязана быть откровенной съ вами.