Смольневъ.-- А вамъ они знакомы?
Валерія.-- Издавна знакомы, если сказать правду, и не накажи ими Богъ никого на свѣтѣ!
Смольневъ.-- Какъ вы, право, странно судите! Вы ставите блаженство въ какой-то китайской неподвижности чувства.
Валерія.-- Не страннѣе ли искать его въ мучительныхъ чувствахъ?
Смольневъ.-- Впрочемъ, я самъ только недавно узналъ всю цѣну ревности. Двадцати лѣтъ я былъ ревнивъ, какъ турокъ, считалъ свое положеніе незавиднымъ и смѣшнымъ и старался свыкнуться съ необходимостью смотрѣть сквозь пальцы на все то, что могло бы меня вызвать на драматическія выходки.
Валерія.-- Странно, если вамъ это удалось.
Смольневъ.-- Удалось и ничуть не странно, повѣрьте. Вы не пробовали... Сперва я порывался отстаивать то, что я называлъ своими правами; потомъ убѣдился, что не можетъ быть тутъ права ни на волосъ; потомъ успокоился совершенно. Но прошедшей зимой во мнѣ опять заговорило что-то похожее на ревность моихъ прежнихъ лѣтъ, и я обрадовался, какъ ребенокъ. Знаете ли, что этотъ припадокъ ревности возбудили вы вашей невозмутимой непорочностью?
Валерія.-- Я? Какъ же это случилось?
Смольневъ.-- У васъ были гости, и вы разговаривали съ Костевичемъ. Какъ теперь гляжу на васъ: вы сидѣли съ нимъ рядомъ, у дверей гостиной, и говорили вполголоса. Ваша голова опрокинулась на темныя складки бархатной драпировки: это было необыкновенно-картинно... я на васъ заглядѣлся, и вдругъ мнѣ показалось, что вся ваша поза выражаетъ утомленіе, борьбу, и меня сталъ бѣсить вашъ шопотъ, и я готовъ былъ, какъ школьникъ, придраться къ Костевичу; но искра ревности не успѣла во мнѣ разгорѣться: вы сами ее залили холодной водой.
Валерія.-- Какимъ образомъ?