(ОТРЫВОКЪ ИЗЪ РОМАНА.)
I.
Вчера вечеромъ мы лили чай за балконѣ небольшаго флигеля который нанимаемъ на лѣто, и опять мимо насъ проскакалъ кудрявый, пятнадцатилѣтній мальчикъ, сынъ жильца большаго дома. Какъ онъ ловко сидѣлъ на простой, неосѣдланной крестьянской лошади! Какою безотчетною радостью сіяло его прекрасное лидо! Сколько здоровья, жизни, силы въ его алыхъ щекахъ, въ изобиліи его волосъ, сколько мысли въ открытомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ кроткомъ взглядѣ большихъ карихъ глазъ!
-- Какъ хорошо живется этому мальчику! говорили мы провожая его глазами.-- Какъ свободно живется! Видно и ученье ему дается легко. Зимой онъ сидѣлъ, не скучая, за книгой, а теперь васлаждается, не стѣсняясь, свободнымъ временемъ. Встанешь на зарѣ, а онъ ужь сидитъ у пруда съ удочкой въ рукахъ; въ полдень его видишь на скамейкѣ подъ липой; онъ читаетъ вслухъ, съ серіознымъ выраженіемъ на лицѣ, серіозную книгу. Его внимательно слушаетъ, наклоняя голову на работу, женщина среднихъ лѣтъ, хорошенькая еще женщина, однако сѣдина уже давно пробивается въ ея черныхъ волосахъ, Это его тетка. Чтеніе иногда прервано какимъ-нибудь ея замѣчаніемъ или вопросомъ мальчика. Но вдругъ шалунъ вскакиваетъ, карабкается на дерево, киваетъ кудрявою головой съ высокой верхушки и смѣется при видѣ страха своей наставницы. Не успѣетъ она опомниться, а онъ ужъ тутъ и ее обнимаетъ. На него смотритъ изъ окна отецъ и улыбается грустною и болѣзненною улыбкой.
-- Не такъ-то намъ жилось, продолжали мы толковать съ сестрой.-- Эта обласканная, взлелѣянная, свободная молодежь не будетъ бродить какъ мы окольными путями въ жизни. Ей дорожка пробита. Иди только по ней и наслаждайся на здоровье.
И вспомнили мы о нашемъ житьѣ у Ижорскихъ.
II.
Княгиня Ижорская приходилась намъ двоюродною теткой по матери. Мы попали къ ней на руки еще молоденькими дѣвочками.
Дядя мой князь Ижорскій былъ гвардейскимъ полковникомъ при императорѣ Александрѣ I, и былъ вполнѣ представителемъ джентльменскаго тона своего времени. Я его узнала когда его молодость уже отцвѣтала; но желчный, съ золотымъ отливомъ цвѣтъ лица его не порталъ, а наоборотъ, облагораживалъ его красоту, придавая физіономіи нѣкоторую суровость. Правильный овалъ лица, римскій носъ и вчалые сѣроватые глаза князя напоминали профили изображенные на древнихъ камеяхъ. Въ этихъ благородныхъ чертахъ, въ пріемахъ и въ голосѣ было что-то повелительное. Самымъ простымъ словамъ, самымъ ничтожнымъ вопросамъ онъ умѣлъ придавать такое выраженіе что не вдругъ бывало рѣшишься отвѣчать. Самый звукъ его голоса наводилъ страхъ. Не умомъ (князь былъ положительно ограниченъ) и не твердостію характера, а Богъ знаетъ какою властью пріобрѣталъ онъ диктаторскій авторитетъ не только въ семействѣ, но даже въ кружкѣ знакомыхъ. Богъ знаетъ почему всѣ ему повиновались, все сходило ему съ рукъ. Иные старались его задобрить смѣхомъ когда онъ былъ не въ духѣ, другіе не смѣли рѣшительно ему возражать. Отъ женщинъ князь требовалъ строго знанія приличій свѣта, безусловнаго повиновенія власти мужа и соблюденія постовъ. Онъ уважалъ тѣхъ которыя не нарушали нравственнаго кодекса. О другихъ онъ говорилъ съ презрѣніемъ и позволялъ себѣ не рѣдко съ ними оскорбительныя выходки.
У него была одна только страсть -- страсть къ лошадямъ. Онъ щеголялъ своими великолѣпными экипажами, ходилъ пѣшкомъ лишь по аллеямъ своего сада, и говорилъ обыкновенно: "Le manant же sert de ses pieds pour trotter, l'homme bien né pour monter en voiture." Онъ нюхалъ табакъ изъ эмалевой табатерки подаренной ему императоромъ Александромъ, и когда у него спрашивали, куритъ ли онъ, князь отвѣчалъ: "J'abandonne cette jouissance aux habitués des estaminets."