XI.
Наступилъ день рѣшившій мою судьбу. Онъ мнѣ памятенъ до самыхъ мелочныхъ подробностей. Съ утра меня отпустили къ Прасковьѣ Александровнѣ, которую я застала за работой, въ большомъ креслѣ. Она шила кисейное платье для меньшой дочери, а Маша сводила домашніе счеты. Ея вѣчно смѣющееся лицо было чрезвычайно серіозно.
-- Что же ты не здороваешься, Маша? сказала я.
-- Подожди, некогда, отвѣчала она, не взглянувъ на меня,-- когда кончу.
Черезъ пять минутъ она закрыла счетную книгу и спрятавъ ее въ ящикъ сказала:
-- Кончено, мама. Не передержала ни одной копѣйки.... Просто чудо, а не дѣвочка! Ну, здравствуй, и она бросилась со смѣхомъ меня цѣловать.-- И прощай, продолжала она,-- идемъ гулять съ Миной Ѳедоровной.
Она выбѣжала изъ комнаты.
-- Маша была сегодня у ранней обѣдни, сказала мнѣ понизивъ голосъ Прасковья Александровна,-- а тамъ счеты сводила, да еще успѣла это платьице скроить.
Мнѣ стало совѣстно; я ровно никакого понятія не имѣла о дѣльномъ занятіи.
-- Ахъ! ты знаешь, и Викторъ обѣдаетъ у меня, сказала Прасковья Александровна.-- Вчера говорю ему: что это ты, батюшка, все ко мнѣ на минуту, повернешься и исчезнешь. Приходи-ка ко мнѣ завтра на цѣлый день. А вѣдь онъ славный!