-- Мнѣ очень жаль, матушка, что я васъ огорчаю,-- сказалъ онъ довольно мягко,-- но право же вы должны предоставить мнѣ поступать но моему усмотрѣнію. Безполезно просить меня бросить это дѣло... Я слишкомъ далеко зашелъ... Со временемъ вы увидите, что я не такой безумецъ, какъ вамъ кажется. Ручаюсь вамъ въ этомъ. Неужели вы не хотите, чтобы я велъ такую жизнь, какая мнѣ по сердцу, чтобы я былъ счастливъ, быть можетъ, знаменитъ со временемъ, вмѣсто того, чтобы прозябать школьнымъ учителемъ или адвокатомъ. Разумѣется, вы не можете этого не хотѣть. И увѣряю же васъ, что романъ вовсе не такая ужасная вещь, какъ вамъ кажется. Вы ни одного, я знаю, не прочитали, а потому не можете быть безпристрастнымъ судьей.

Миссисъ Ашбёрнь вообще была мало знакома съ литературой. Она читала только проповѣди и біографіи диссидентскихъ священниковъ и никогда не испытывала желанія читать романы, т.-е. исторій, никогда въ дѣйствительности не бывавшихъ и которыя слѣдовательно были неправдой. Ея безусловное отвращеніе ко всякимъ фикціямъ было особой формой ханжества, нынѣ уже почти исчезнувшей, но она выросла въ такихъ понятіяхъ и придерживалась ихъ со всей старинной пуританской энергіей.

Она не выказала и признака того, чтобы слова Марка произвели на нее какое-нибудь впечатлѣніе. Глаза ея были холодны, а голосъ ровенъ и громокъ, когда она возразила, не глядя на него:

-- Ты не заставишь меня измѣнить мои мнѣнія, Маркъ, хотя бы говорилъ до разсвѣта. Если ты пойдешь наперекоръ моимъ желаніямъ въ этомъ дѣлѣ, то мы съ Матью рѣшили, какъ намъ поступить; не правда ли, Матью?

-- Да, конечно,-- отвѣчалъ м-ръ Ашбёрнь смущенно,-- конечно, но я надѣюсь, Маркъ, милый мой мальчикъ, я надѣюсь, что ты уважишь желанія матери, когда ты видишь, какъ она сильно этого желаетъ. Я желаю, чтобы дѣти жили со мной, пока я въ состояніи ихъ содержать. Я не желаю, чтобы кто-либо уѣзжалъ, если этому можно помѣшать... если можно уладить дѣло.

-- Вы хотите сказать, матушка, что если я не исполню желаніе дяди Соломона и ваше, то долженъ оставить вашъ домъ?-- спросилъ Маркъ.

-- Да,-- отвѣчала его мать:-- я не намѣрена потакать своему сыну; это противно моей совѣсти и принципамъ. Если ты хочешь вести праздную и пустую жизнь, то ты будешь ее вести не подъ моей кровлей. Поэтому ты теперь знаешь, что тебя ожидаетъ, если ты будешь упорствовать въ неповиновеніи мнѣ... я хочу сказать, намъ.

-- Если такъ, то мнѣ лучше уѣхать, хотя я и не могу понять, чѣмъ я такъ провинился передъ вами, но такъ какъ вы смотрите на вещи въ такомъ свѣтѣ, мнѣ ничего больше, не остается, и говорить больше нечего. Я выбралъ себѣ карьеру и не намѣренъ бросать ея. Я поищу себѣ квартиру и переѣду какъ только можно скорѣе, чтобы не безпокоить васъ долѣе своей особой.

-- Маркъ, не будь упрямъ, не будь слугой своихъ страстей!-- закричала его мать, тронутая, не смотря на свою деревянность, потому что она не ожидала такого результата и думала, что ничтожное жалованье Марка и его дорогія привычки дѣлаютъ его вполнѣ отъ нея зависимымъ. Она позабыла про чэкъ дядюшки Соломона и не вѣрила, чтобы можно было заработать большія деньги литературой.

-- Я нисколько не сержусь,-- сказалъ онъ,-- я не желаю разставаться съ вами, если вы позволите мнѣ остаться, но если вы серьезно думаете то, что сейчасъ сказали, то мнѣ нѣтъ другого выбора.