-- Такъ что, вашбродіе,-- переводилъ понемногу Муразовъ,-- кой-что можно разобрать. Онъ сказываетъ, что это евоная фанза и огородъ. Семью и бабъ наши солдаты перегнали туды, въ другую деревню, за горой. Тамъ теперь японцы... Онъ, значитъ, назадъ воротился -- огороды и фанзу стеречи... Солдаты, говоритъ, фанзы на огонь разбираютъ и огороды портютъ... Ночью шелъ: днемъ, сказываетъ, боялся, какъ бы не примѣтили... За водой какъ полѣзъ, по емъ и стрѣлили... Въ кавальянѣ сидѣлъ, на голосъ вылѣзъ...
-- Ну, скажи ему, что пусть себѣ стережетъ свое хозяйство, и пока я здѣсь,-- никто его не тронетъ.
Напутствуемые благодарностями старика, мы поднялись на кладбище.
-- Надо пойти посты провѣрить!
Когда Тима вернулся съ повѣрки, солнце начинало yже припекать. Солдаты вылѣзли изъ палатокъ на открытыя мѣста, чтобы обсушиться, и отъ ихъ сѣрыхъ фигуръ повалилъ паръ. Какой-то рядовой, оголившись до пояса, сидѣлъ согнувшись, выставивъ на солнопекѣ исхудалое и почернѣвшее тѣло, усѣянное красноватыми точками.
-- Экъ тебя грязь-то заѣла! -- сказалъ Сафоновъ.-- Ты бы къ колодцу сбѣгалъ, обмылся, что ли... Мыло у тебятесть?
Полуголый солдатикъ, прикрывая руками грудъ, поднялъ на него истощенное, землистое лицо съ грустными глазами:
-- Мыло-то? Гдѣ ему быть? Съ мѣсяцъ, какъ и помину не осталось...
-- Ну хоть съ пескомъ бы потеръ!.. песокъ -- чистый въ долинѣ...
-- Грязь-то ничаво, вашбродіе... притерпѣлись, а только что вша совсѣмъ заѣла! -- тутъ онъ отнялъ руки и показалъ грудь, исцарапанную до крови, усѣянную множествомъ маленькихъ язвочекъ. Было что-то необычайно жалкое и вмѣстѣ отвратительное въ этомъ высохшемъ, изъѣденномъ, черномъ тѣлѣ.-- Почище японца насѣли, проклятыя!