Незадолго до заката солнца въ палатку Сафонова заглянулъ вѣстовой.
-- Ихъ высокороліе батальонный командиръ приказали ваше благородіе къ себѣ просить.
-- А что онъ дѣлаетъ? Чай пьетъ?
-- Такъ точно! Ужинать собираются!
-- Подозрительная нѣжность! Не къ добру это!-- ворчалъ Сафоновъ, надѣвая шашку.
Дубенко въ неизбѣжномъ своемъ "подрясникѣ" и слѣзающихъ панталонахъ возсѣдалъ за складнымъ столикомъ передъ кружкой чаю, въ который собирался подлить рому. Около него въ выжидательной позѣ, бросая жадные взгляды на бутылку, стоялъ не совсѣмъ твердо на ногахъ прибывшій въ полкъ новый прапорщикъ запаса, бывшій акцизнымъ чиновникомъ. Съ опухшаго отъ перепоя лица тускло глядѣли оловянные глаза съ покраснѣвшими вѣками, причемъ одинъ глазъ усиленно помаргивалъ, а въ тактъ ему подергивался обвисшій и мокрый, бѣлокурый усъ, тогда какъ другой былъ задорно закрученъ кверху. Прапорщикъ, заложивъ руки за спину, покачивался то впередъ и назадъ, то направо и налѣво, стараясь найти равновѣсіе.
-- Выпить, конечно, можно, а иной разъ и должно!-- говорилъ назидательно, но съ нѣкоторой нѣжностью Дубенко, слегка наклонивъ на бокъ голову:-- я и самъ не дуренъ по этой части, да... и выпить, и поѣсть смачно, и то, другое, третье... а ты, голуба моя, переборщилъ! Я -- другое дѣло! И ты съ меня не долженъ брать примѣра! Я старый офицеръ, батальонный командиръ, не сегодня -- завтра полковникъ, въ отставку генералъ-маіоромъ выйду! Да! А ты что? прапоръ! Фендрикъ! Сопля, которую сморканулъ, взялъ да вотъ этакъ объ землю! Ну посуди самъ! Вчера ты пошелъ полковому представляться, а самъ все время на завѣдующаго хозяйствомъ глаза пялилъ и честь ему отдавалъ! Чортъ тебя знаетъ, какъ это ты назюзюкался! Пили мы, кажется, одну водку и въ одной пропорціи: я -- человѣкъ человѣкомъ, а ты совсѣмъ, какъ кишка пустая! Нельзя! Военная, братъ, служба, это тебѣ не акцизъ! Да! Оно, конечно, подлая служба! Я бы давно её по боку!
Дубенко мечтательно, насколько это было доступно его физіономіи, улыбнулся и вздохнулъ.
-- Эхъ, скажу я тебѣ по правдѣ, никѣмъ бы я не хотѣлъ другимъ быть, какъ попомъ въ хорошемъ приходѣ! Завелъ бы себѣ попадью этакую сдобную, крутобокую, съ большимъ задомъ и мягкотѣлую, развелъ бы барашковъ, свиней, куръ, насадилъ бы на огородѣ всякой всячины, нанялъ бы молодую, ядреную бабенку въ работницы, надѣлъ бы чесунчовую рясу и сталъ бы я...
Появленіе Сафонова заставило размечтавшагося Дубенку замолчать. Онъ вдругъ нахмурился, засопѣлъ носомъ, поднялъ валявшуюся на землѣ фуражку и сердито напялилъ ее на плѣшивый, лоснящійся черепъ. Весь полкъ зналъ, что этотъ своеобразный маневръ Дубенко продѣлывалъ въ случаяхъ особо важныхъ, когда онъ считалъ нужнымъ выступить оффиціально "Подрясникъ" и вѣчно сползающіе панталоны, повидимому, нисколько не смущали его, и былъ случай, когда дивизіонный генералъ, нежданно явившійся на бивакъ, засталъ Дубенку въ его удивительномъ одѣяніи. Дубенко и тогда поспѣшилъ надѣть сплющенную, блиноподобную фуражку, привычнымъ жестомъ подтянулъ панталоны, подобралъ выпученный, отвисшій животъ и съ выраженіемъ преданности и самоотверженія взялъ подъ козырекъ. Генералъ до того былъ пораженъ, что не только не разсердился, но захохоталъ и уѣхалъ, обозвавъ Дубенку "шутомъ гороховымъ", за что послѣдній, однако, нисколько не обидѣлся и даже казался какъ будто польщеннымъ.