-- Выводи живо арестанта и ступай прямо на дорогу!
Стуча прикладами по каменнымъ плитамъ, солдаты вошли въ кумирню.
-- Ну, старина, подымайся! -- слышались ихъ голоса.-- Вылазь! Пойдемъ, братъ!
Сафоновъ отошелъ немного и отвернулся.
-- О-о! Капитана! Шангау капитана! -- раздался позади нето знакомый старческій голосъ. Согбенный старикъ въ изорванной синей курмѣ, скрестивъ на груди руки, умоляюще смотрѣлъ на Сафонова влажвыми отъ слезъ глазами и безпомощно шамкалъ... Онъ что-то говорилъ, просилъ или спрашивалъ о чемъ-то, потомъ распахнулъ курму и обнажилъ засохшую раву. Испугъ и глубокое изумленіе отражались на морщинистомъ лицѣ старика. Когда же онъ торопливо забормоталъ что-то относительно "чифана" и протянулъ руку по направленію кладбища, гдѣ стояла полурота,-- Сафоновъ обернулся, блуждающимъ взглядомъ посмотрѣлъ на старика и, съ трудомъ проговоривъ: "Карташовъ, жди меня здѣсь", пошелъ обратно къ биваку.
Старикъ, не моргая, съ полураскрытымъ ртомъ смотрѣлъ ему вслѣдъ, и что-то похожее на радость мелькнуло въ его глазахъ.
Карташовъ и солдаты избѣгали смотрѣть на старика и казались смущенными. Китаецъ робко оглянулся на нихъ, опустился на землю, склонилъ бритуго голову на костлявыя руки и, медленно раскачиваясь, бормоталъ что-то про себя. Карташовъ съ озабоченнымъ видомъ набилъ трубку и сталъ рыться въ карманахъ мутно-зеленыхъ шароваръ, украшенныхъ на колѣнкахъ заплатами изъ синей китайской крашенины. Маленькій, чахоточнаго вида, еврей-ефрейторъ, казавшійся еще болѣе замореннымъ, благодаря курчавой черной бородѣ, которая лѣзла отовсюду и подступала въ выдавшимся скуламъ,-- протянулъ Карташову спички, подернулъ плечами и заговорилъ не то укоризненно, не то насмѣшливо, кивнувъ головой на китайца. Его еврейскій жаргонъ плохо вязался съ солдатской амуниціей и звучалъ какъ-то странно и рѣзко.
-- Иванъ Масѣицъ! Хиба вы не видите? Это той самый старикъ!
-- Н-ну? неопредѣленно отозвался Карташовъ.
-- Ну-у... Енъ для ихъ благородія за ѣдой бѣгалъ, церезъ сопки лазилъ... За цто таперъ его разстрѣляютъ?