-- Ну, допустить ихъ до фортовъ -- это уже послѣднее дѣло!
-- Самъ Куроки идетъ... Съ нимъ шутки плохи...
Вечеромъ мы съ Агѣевымъ сидѣли за столикомъ командира батареи, среди офицеровъ, и пили чай, заправленный превосходнымъ ромомъ.
Полковникъ Свѣтловъ, грузный и сѣдоволосый, съ нѣсколько грубоватымъ, но добродушнымъ лицомъ типичнаго "отца-командира",-- говорилъ мало и больше слушалъ своихъ офицеровъ, съ которыми у него были самыя дружескія и чисто товарищескія отношенія. Особенно часто раздавался сиплый голосъ Дорна, успѣвшаго основательно "зарядиться"... Его что-то подмывало и подергивало, большіе, синіе глаза сверкали, брови мрачно двигались, и онъ ежеминутно отчаянно закручивалъ жесткіе, рыжіе усы. Въ курткѣ изъ солдатскаго сукна, безъ погонъ и пуговицъ, въ солдатской фуражкѣ, лихо сдвинутой на правое ухо,-- онъ рѣзко выдѣлялся среди товарищей и какъ будто гордился, когда тѣ называли его "суконнымъ поручикомъ". -- Эхъ, чортъ побери! -- говорилъ онъ, доливая ромомъ добрую половиву кружки.-- Молодцы, что наступаютъ! Ей-Богу, за это молодцы! Ужъ и натѣшусь я надъ макаками!.. У-ухъ! Одна пыль пойдетъ!
-- А вы, я вижу, здорово-таки зарядились! -- замѣтилъ, усмѣхаясь, Свѣтловъ.-- Смотрите, какъ бы не вышло "преждевременнаго разрыва"...
-- Не безпокойтесь, полковникъ. У меня дистанціонная трубка установлена основательно! А вотъ какъ я заряжу моихъ "бабушекъ", да начнутъ они покашливать, такъ тогда увидите! -- отвѣчалъ Дорнъ. "Бабушками" онъ называлъ орудія своего взвода.
-- А если васъ убьютъ? -- подзадоривалъ его командиръ.
-- Убьють? Эка важность! И чортъ съ ними! Валяй! А только, прежде чѣмъ они меня ухлопаютъ, я ихъ столько наворочаю, что до новыхъ вѣниковъ не забудутъ! Попомните мое слово, отецъ!
-- Вамъ, значитъ, жизни нисколько не жаль? -- спросилъ Агѣевъ.
-- Жизни-то? На кой чортъ она мнѣ далась, коли мнѣ дѣлать въ ней нечего? Вотъ тутъ -- тутъ жизнь! Если завтра будетъ бой, я вамъ покажу жизнь! Да что тутъ таить... Я вамъ вотъ что скажу! -- съ этими словами Дорнъ всталъ. Красное лицо его подергивалось, ноздри затрепетали, углы рта запрыгали, въ глазахъ свѣтилось что-то дикое, необузданное, рвавшееся наружу, и въ дрожавшемъ теперь голосѣ слышались звенящія нотки.