-- Палковникъ! Мы не у въ Петербургѣ и не у въ акадэміи енеральнаго штаба! Ну зачѣмъ такому бравому капитану портить кровь, которой онъ безъ этого много поьералъ? Ей-Богу, онъ правду говоритъ!
Подполковникъ пробормоталъ что-то насчетъ "дисциплины" и "господъ офицеровъ" и ретировался.
Въ это время на станціи появилась компанія, состоявшая изъ двухъ, одѣтыхъ по дорожному, проститутокъ, барона Габена и двухъ офицеровъ въ новенькихъ казачьихъ мундирахъ со значками пажескаго корпуса. Скоро къ нимъ подоспѣлъ Налимовъ. При энергичномъ содѣйствіи послѣдняго, компанія добилась того, что на платформу были вынесены столикъ и стулья, и все общество усѣлось. Когда на столикѣ появились ликеры и вина, къ компаніи присталъ еще ротмистръ пограничной стражи. Подгримированныя дѣвицы взвизгивали послѣ орудійныхъ залповъ, съ гримасами не то отвращенія, не то состраданія косились на переполнявшихъ платформу раненыхъ, нюхали одеколонъ и всѣми силами пытались казаться взволнованными и потрясенными. Кавалеры, въ свою очередь, старались успокоить дѣвицъ, подливали въ рюмки, каламбурили на французскомъ и нѣмецкомъ языкахъ. Не прошло и получаса, какъ за столикомъ раздался хохотъ и визгъ, и казалось, что канонада только способствовала веселью этой компаніи, находившей, повидимому, особенную пикантность въ кутежѣ при столь рѣдкой, исключительной обстановкѣ. Одна изъ дѣвицъ, уже захмѣлѣвшая, съ ухватками жаднаго, хищнаго животнаго, одной рукой нѣжно поглаживала лысину барона Габена, а другой пыталась снять кольцо съ его руки и съ нагло откровеннымъ взглядомъ говорила что-то тупо улыбавшемуся, захмѣлѣвшему барону. Пограничный ротмистръ вращалъ большими, безсмысленными глазами, ржалъ отъ удовольствія и превозглашалъ тосты за "прелестныхъ и неустрашимыхъ дамъ" и "во славу русскаго оружія"... Затѣмъ компанія перешла на шампанское, потребованное черномазымъ подрядчикомъ восточнаго типа, и кутежъ развернулся "во всю". Онь не прекратился и тогда, когда въ концѣ платформы появились среди раненыхъ двѣ фигуры -- одна въ эпитрахили, другая въ католической сутанѣ; и грохотъ орудій, вмѣстѣ съ отголосками пьянаго разгула, хоромъ заглушали стоны умирающихъ и слова послѣдняго напутствія.
Вдругъ, невдалекѣ отъ платформы, между путями, заставленными вагонами, раздался взрывъ и трескъ расщепленнаго вагона. За этой первой гранатой засверкали шрапнели. Съ крикомъ и воемъ хлынула со станціи пестрая толпа. Въ буфетѣ зазвенѣли окна; въ дверяхъ происходила давка.
Непріятель выдвинулъ на взятыя у русскихъ южныя позиціи два орудія крупнаго калибра. Изъ одного онъ началъ обстрѣливать станцію, другое -- направилъ на русскій поселокъ. Первыми ринулись на сѣверъ расположенные по обѣимъ сторонамъ стаяціи обозы, а вмѣстѣ съ ними и сосредоточенныя здѣсь пѣшія и конныя нестроевыя части и отступившая утромъ кавалерія, Одинъ за другимъ стали маневрировать и уходить паровозы, увозя раненыхъ, телеграфъ и всевозможные грузы. Команда саперъ и желѣзнодорожнаго батальона бросилась уничтожать и приводить въ негодность все то, чего нельзя было увезти. Около сѣрыхъ домиковъ опустѣвшей главной квартиры кучка артиллеристовъ пыталась зарыть въ землю часть брошенныхъ снарядовъ. Куда-то пронесли на носилкахъ сестру милосердія съ раздробленными ногами. Въ русскомъ поселкѣ бушевали "шимозы", пробивали крыши, громили стѣны фанзъ. Тамъ и сямъ подымались надъ землею густые клубы коричневаго дыма. Около башни Байтасы валялись трупы попавшихъ подъ огонь китайцевъ. Команда интендантскихъ солдатъ суетилась вокругъ громадной горы запасовъ, обливая ихъ керосиномъ и обкладывая горючимъ матеріаломъ.
Когда наступили сумерки, разстояніе между китайскимъ городомъ и станціей было густо усѣяно трупами и представляло картину страшнаго разрушенія. А непріятель не смолкалъ и продолжалъ посылать шрапнель и гранаты. Нѣсколько нестроевыхъ солдатъ, оглядываясь по сторонамъ и косясь на разрывы снарядовъ, забрались на опустѣвшую станцію. Они заглядывали повсюду и искали поживы. Въ буфетѣ они нашли нѣсколько бутылокъ шампанскаго, распили ихъ и, опьянѣвъ, шатаясь, побрели вдоль насыпи.
Ночной мракъ окуталъ Ляоянъ. Тамъ, гдѣ тѣснились отступавшіе, на протяженіи нѣсколькихъ верстъ по обѣимъ сторонамъ Тай-цзы-хэ, стоялъ стонъ надъ землею. Невообразимый хаосъ царилъ на правомъ берегу рѣки. Въ десять рядовъ уперлись въ берегъ отступавшія колонны.
Распространился. слухъ, что Куроки обошелъ русскихъ съ востока и собирается отрѣзать отступленіе около Янтая. Паника охватила отступающихъ. Пѣхота, кавалерія, батареи, транспорты, обозы -- все перепуталось во мракѣ, смѣшалось въ огромную ревущую лаву, стремившуюся къ одной цѣли. Каждая часть пыталась переправиться раньше другихъ. Всѣ кричали, никто никого не слушалъ и не понималъ... Начальники, растерявшіе свои полки и батальоны, тщетно призывали къ порядку взбаламученное стадо солдатъ. Какая-то батарея вдругъ сорвалась съ мѣста, врѣзалась въ пѣхоту и по тѣламъ опрокинутыхъ людей бросилась къ спѣшно наведенному мосту, по которому уже колыхалась густая, нестройно гудѣвшая колонна. Раздался трескъ, отчаянные вопли и плескъ воды... Гигантскимъ костромъ вспыхнулъ зажженный провіантскій складъ въ Ляоянѣ, и кровавый отблескъ зарева достигалъ береговъ Тай-цзы-хэ. Взорвавшіеся около станціи снаряды выкинули въ чернѣвшую высь чудовищный фейерверкъ.
Отступленіе сдѣлало свое дѣло. Оно помутило умы людей, убило сознаніе и возможность какой-либо надежды, вѣры въ себя, въ начальниковъ. При невѣрномъ, трепетномъ свѣтѣ факеловъ мелькали безсмысленныя, искаженныя страхомъ лица солдатъ и офицеровъ. Это была уже не армія, а многотысячное разнузданное, обозленное стадо, гонимое инстинктомъ самосохраненія и страхомъ...
Казалось, что какой то апокалипсическій звѣрь, получившій смертельную рану, наводя ужасъ и разрушая все на своемъ пути, уходилъ среди непрогляднаго мрака ночи.