Иное настроеніе чувствовалось въ сѣрой семьѣ армейской "демократіи", среди строевыхъ офицеровъ и соддатъ. Она какъ будто понесла тяжелую потерю, видѣла предъ собой дорогого покойника и въ глубокомъ размышленіи стояла на рубежѣ недавняго прошлаго и смутно выступающаго будущаго. Это было какое-то томительное самосозерцаніе, прислушиваніе къ самимъ себѣ, въ которомъ, однако, мерещилась зарождавшаяся новая жизнь.
Порою изъ далекой Россіи, словно глухіе раскаты грома, приходили тревожныя вѣсти; онѣ шопотомъ передавались изъ устъ въ уста и какъ будто забывались, но въ дѣйствительности продолжали жить и бродили въ тревожно-настроенныхъ умахъ.
Разговоры объ освобожденіи Портъ-Артура велись всѣ рѣже и рѣже, и призракъ злосчастной осажденной крѣпости постепенно блѣднѣлъ и стушевывался. Ко всевозможнымъ слухамъ относились теперь почти равнодушно, перестали увлекаться героями, сомнѣвались въ очевидной истинѣ, и во всемъ, на каждомъ шагу сказывалось вызванное горькимъ опытомъ недовѣріе. Казалось, что послѣ разгульной и угарной масленицы настали печальные дни великаго поста, и люди стали относиться сурово и строго къ самимъ себѣ и другимъ.
Рѣзко измѣнилась и главная квартира въ Мукденѣ.
Еще такъ недавно эта резиденція намѣстника являлась полной противоположностью оживленному, охваченному боевой тревогой, кипучему Ляояну. На всемъ здѣсь лежалъ отпечатокъ неотразимаго, бездушнаго формализма, все здѣсь было размѣрено и распланировано, сама жизнь шла по правильно проложеннымъ колеямъ, напоминая передвиженіе фигуръ по шахматной доскѣ. Оффиціально натянутыя физіономіи цѣлой арміи "состоящихъ при штабѣ", пугливые взгляды, сдержанныя рѣчи; строгое соблюденіе формы до мельчайшихъ пустяковъ; полосатые барьеры и рогатки, безчисленное множество часовыхъ, гауптвахтъ, карауловъ; пропуски, пароли и надписи: "входъ постороннимъ запрещается", встрѣчавшіяся чуть-ли не на каждомъ шагу,-- все говорило о пребываніи здѣсь облеченнаго огромною властью лица, которому воздавались почти царскія почести. Иногда передъ голубымъ домикомъ, окруженнымъ зеленью, цвѣтами и... цѣпью часовыхъ, появлялась плотная и коренастая фигура, въ черной тужуркѣ съ адмиральскими погонами, съ бородатымъ лицомъ кавказскаго типа. Фигура эта прогуливалась взадъ и впередъ быстрыми, энергичными шагами и посматривала узенькими, проницательными и немного насмѣшливыми глазками. Чистота и порядокъ окружали голубой домикъ, и только "избранные" могли безнаказанно приближаться къ этому "храму" главной квартиры. Ко всякой новой личности здѣсь относились съ нескрываемой подозрительностью и часто оскорбительнымъ высокомѣріемъ, въ особенности къ прибывающимъ съ юга, изъ квартиры командующаго арміей. "Югъ", вообще, не пользовался симпатіями обитателей резиденціи. Тамъ, на югѣ, казалось, было огромное поле, гдѣ работали маленькіе, безотвѣтные людишки, а здѣсь -- здѣсь жили сами господа, на которыхъ эти жалкіе людишки работали.
-- А! Вы съ юга! Такъ, такъ! А вы, собственно, зачѣмъ изволили къ намъ пожаловать? -- говорили болѣе или менѣе привиллегированнымъ пришельцамъ. -- Ну, что у васъ тамъ? Что вашъ Куропаткинъ подѣлываетъ? Все еще думаетъ, все еще не рѣшается?
Съ простыми смертными говорили проще и выразительнѣе:
-- Ваши бумаги? Покажите удостовѣреніе, свидѣтельство... Да, все это прекрасно, но это ничего не значитъ! И вы потрудитесь сегодня же убраться отсюда!.. Почему? А потому, что эта бумажка выдана вамъ изъ главной квартиры командующаго арміей и для насъ она ровно ничего не значитъ. Она дѣйствительна только въ предѣлахъ дѣйствующей арміи! Да-съ! Здѣсь штабъ намѣстника, и командующій намъ не указъ!
На каждомъ шагу здѣсь проявлялось непримиримо-враждебное, почти ненавистное отношеніе къ "югу" и главной квартирѣ командующаго арміей,-- антагонизмъ, хорошо извѣстный каждому солдату, имѣвшій печальныя, трагическія послѣдствія...
И вдругъ все это исчезло и перемѣнилось до неузнаваемости. Произошло это такъ быстро и неожиданно, какъ происходитъ передъ зрителемъ такъ называемая "чистая перемѣна" декорацій на сценѣ.