XII.
Осень выдалась солнечная, золотистая, съ холодными утренниками.
Глубокое затишье, вродѣ раздумья, господствовало въ арміи. Она отдыхала послѣ недавней сильной грозы, чинилась и собиралась съ силами.
Огромные биваки, сосредоточенные вокругъ Мукдена и раскиданные далеко на сѣверо-востокъ и на западъ, утратили свой воинственный видъ и казались таборами утомленныхъ долгимъ переходомъ кочевниковъ.
Затихли пьяныя оргіи, исчезло куда-то веселье, страсти угомонились, и многотысячная армейская семья, казалось, вступила въ зрѣлый возрастъ послѣ долгаго періода легкомысленныхъ увлеченій. Радужныя иллюзіи уже не носились въ воздухѣ опьяняющей эпидеміей,-- ихъ смѣнило трезвое сознаніе суровой дѣйствительности.
Въ баракахъ и фанзахъ, въ палаткахъ солдатъ и офицеровъ шли тихіе разговоры, и тамъ незримо бродила тревожная мысль. Сильно измѣнилось и отношеніе къ непріятелю. Среди солдатъ уже не говорили о "макакахъ" или "япошкахъ"... Въ отчетливомъ "японецъ" и ласкательномъ "япоша" чувствовалось уваженіе и даже нѣкоторая симпатія ко врагу. Особенно это сказывалось на передовыхъ постахъ. Тамъ обѣ стороны иногда сходились на очень близкое разстояніе, обмѣвивались привѣтствіями и даже пили другъ за друга. Попавшій въ плѣнъ полковой врачъ былъ обласканъ непріятелемъ, который снабдилъ его лошадью, всѣмъ необходимымъ и заботливо проводилъ къ русскимъ аванпостамъ.
Ляоянское побоище, которымъ разразился тяжелый періодъ напряженнаго ожиданія и множества отдѣльныхъ сраженій и стычекъ, произвело потрясающее впечатлѣніе и словно отрезвило всю армію. Только немногіе неисправимые "патріоты", преимущественно изъ штабной "аристократіи", да нѣкоторые пѣхотные командиры, представители "добраго стараго времени", съ какимъ-то упрямствомъ продолжали утверждать, что "настоящая война еще не начивалась", и съ высокомѣрнымъ презрѣніемъ относились ко врагу.
-- Помилуйте,-- говорили они: -- вѣдь у насъ до сихъ поръ еще не было настоящей арміи! Вотъ подойдутъ изъ Россіи новые корпуса, тогда-то и начнется настоящее дѣло!
Не мало надеждъ возлагалось и на балтійскую эскадру. О ней ходили самые фантастическіе слухи, и постепенно, окруженная ореоломъ таинственности, она превратилась въ "летучаго голландца".
Ретивые, заносчивые генералы нѣсколько присмирѣли, но и въ этомъ смиреніи было что-то упрямое и саркастическое. "Хорошо, хорошо! -- казалось, говорили они,-- намъ предлагаютъ уважать врага, смириться! Хорошо! Мы помолчимъ! А ну-ка посмотримъ, какъ-то вы дальше управитесь". Многіе стали необыкновенно равнодушны, и на ихъ величаво-спокойныхъ физіономіяхъ какъ будто было написано: "мнѣ наплевать! Не хотите -- не надо! Мое дѣло сторона! Какъ прикажутъ, такъ и будетъ, а я не отвѣчаю! Мы люди маленькіе. Глядя на нихъ, казалось, что въ "избранное" общество холоднознатянутыхъ аристократовъ забрался какой-то плебей и позволилъ себѣ сказать или сдѣлать оскорбительную для присутствующихъ безтактность.