Вечеромъ начальникъ артиллеріи и офицеры обсуждали диспозицію наступленія, разсматривали карты, посылали приказанія батарейнымъ и полковымъ командирамъ.
-- Завтра выступаемъ, госаода! Вмѣстѣ со всѣмъ штабомъ! -- говорилъ начальникъ, подвижной, дѣятельный полковникъ Меркъ, пользовавшійся всеобщей любовью. Всѣ были заняты, каждому находилось дѣло, и только Комарикъ сидѣлъ на канѣ, поджавъ ноги, и задумчиво посасывалъ трубку. Послѣ ужина, за которымъ оживленно говорили о предстоящемъ походѣ и пили "за наступленіе", когда вѣстовые убрали со стола,-- Комарикъ засѣлъ писать письмо.
-- Господа! А вѣдь Комарикъ духовное завѣщаніе пишетъ! Послѣднюю волю свою излагаетъ! -- началъ кто-то изъ лежавшихъ на канѣ офицеровъ.
-- Брось, Комарикъ! Вѣдь тебя никогда не убьютъ!
Комарикъ поднялъ голову, взглянулъ на говорившаго и спокойно отвѣтилъ:
-- Убьютъ или не убьютъ, этого никто знать не можетъ!
-- Батюшки, драму-то какую, драму на себя напустилъ! Да кто тебя убивать станетъ? Въ строй ты не попадешь! Въ огонь тебя тоже не пошлютъ! Развѣ по комариной глупости самъ къ япошамъ залѣзешь? Такъ и то тебѣ ничего не сдѣлаютъ, а посмотрятъ на твои комариныя ноги и отпустятъ тебя съ миромъ на всѣ четыре стороны!
-- Ну-ну, господа! -- довольно вамъ надъ нашимъ Комарикомъ трунить,-- вмѣшался примирительно Меркъ:-- никто не знаетъ, что кого изъ насъ ждетъ!
Ночью Комарикъ долго ворочался подъ шинелью, нѣсколько разъ вставалъ и закуривалъ трубку, которая свѣтилась во тьмѣ и слабо озаряла носъ, щеки и широко раскрытые, свѣтлые глаза корнета. Рано утромъ войска снялись съ биваковъ, переправились черезъ Хун-хэ, разбились на нѣсколько колоннъ и двинулись на югъ по разнымъ дорогамъ.
Походъ былъ трудный, благодаря гористой, постепенно поднимавшейся мѣстности.