Это были мертвецы.
Докторъ переводилъ взглядъ отъ одного къ другому и шопотомъ велъ счетъ.
На порогѣ кумирни появился священникъ. Отблескъ костра обрисовалъ его сутуловатую и тощую фигуру въ грязной сѣрой рясѣ, землистое, блѣдное лицо, бороду, пряди длинныхъ прямыхъ волосъ, и горѣлъ красноватыми точками въ большихъ и свѣтлыхъ, подернутыхъ влагой, глазахъ.
Это былъ отецъ Лаврентій.
Я кивнулъ ему головой, но онъ не узналъ меня и сталъ коситься на мертвецовъ, растерянно перебирая пальцами складки своей убогой рясы.
Обмывъ кровь, я вошелъ въ кумирню.
Наполовину сгорѣвшая, оплывшая саломъ, толстая китайская свѣча коптила и давала скудный свѣтъ. Углы и высокій потолокъ кумирни съ тяжелыми красными перекладинами тонули во мракѣ. Между двумя деревянными массивными столбами, на рѣзномъ алтарѣ, высилась, полная невозмутимаго покоя и величія, статуя Будды. Она тускло блестѣла сохранившейся кое-гдѣ, потемнѣвшей отъ времени позолотой. Передъ статуей бога стояли и валялись всевозможныхъ размѣровъ идолы,-- раскрашенные, позолоченные,-- жертвенныя чаши, оловянные подсвѣчники, молитвенныя бумажки, пучки тонкихъ, пахучихъ курительныхъ свѣчей. Среди груды пепла виднѣлись остатки принесенныхъ въ жертву плодовъ. Тутъ же лежали развороченныя, съ выдранными страницами, старыя богослужебныя книги въ синихъ холщевыхъ переплетахъ съ костяными застежками. На утоптанной землѣ, передъ алтаремъ, среди окровавленныхъ комьевъ ваты к обрывковъ бинтовъ, валялись смятые, истоптанные искусственные цвѣты, украшавшіе алтарь, черепки разбитыхъ жертвенныхъ сосудовъ и разсыпанныя красныя четки. Близъ алтаря выглядывалъ изъ полумрака покрытый густымъ слоемъ пыли высокій гробъ, заготовленный благочестивимъ бонзою на случай своей смерти. Большой барабанъ, употребляющійся при религіозныхъ торжествахъ, былъ превращенъ въ столъ и заставленъ стклянками съ медикаментами, среди которыхъ лежала свернутая эпитрахиль отца Лаврентія. Рядомъ съ раскрытымъ ящикомъ походной аптеки, на разметанномъ по землѣ гаолянѣ, лежалъ кверху лицомъ офицеръ въ изорванной, покрытой грязью шинели. Ротъ и подбородокъ офицера были закрыты широкимъ бинтомъ, на которомъ ярко выступало кровавое пятно. Руки со скрюченными, почернѣвшими пальцами были судорожно прижаты къ груди. Отуманенные глаза, полные слезъ, смотрѣли въ темный уголъ кумирни, а изъ забинтованнаго рта вылеталъ протяжный и монотонный, ослабѣвающій къ концу стонъ. Около двери стоялъ высокій глиняный чанъ, служившій для храненія жертвуемаго зерна; теперь въ него была свалена цѣлая груда залитыхъ кровью томпоновъ, издававшихъ зловоніе.
Другая половина кумирни была переполнена ранеными рядовыми. Свѣтъ едва достигалъ туда, и въ полутьмѣ бѣлѣли только бинты повязокъ. Въ спертомъ воздухѣ сильно пахло іодоформомъ и кровью.
Скоро пришли докторъ и отецъ Лаврентій.
Докторъ нагнулся надъ офицеромъ, потрогалъ его лобъ и руки, покачалъ головой и присѣлъ на опрокинутый ящикъ изъ-подъ сухарей.