-- Докторъ... вы не знаете... нѣтъ ли тутъ моихъ товарищей-раненыхъ? Капитанъ Заленскій... поручикъ Завадскій... Кранцъ...
-- Да заткнитесь вы, наконецъ!.. Успѣете узнать о товарищахъ! Да... гм... успѣете! У меня,-- въ раздумьѣ, послѣ недолгаго молчанія заговорилъ докторъ,-- у меня младшій братъ въ первой артиллерійской бригадѣ... юнецъ почти... круто имъ пришлось... Третья и четвертая батареи были прямо засыпаны снарядами! Изъ шестнадцати орудій тринадцать выбиты и брошены на мѣстѣ... Я вотъ тоже о немъ, о братѣ, ничего не знаю... На то война, батенька мой, чтобы люди умирали! Одного жалѣть не приходится! Да... А ежели разобраться хорошенько, такъ не тѣхъ жалѣть надо, что полегли, а тѣхъ, что живы остались! Тѣ сдѣлали свое дѣло и ушли на покой... для нихъ, батенька, уже нѣтъ ни японцевъ, ни войны, ни "царя и отечества"... А этимъ -- много еще страдать предстоитъ!
-- Антонъ Антонычъ! Вы здѣсь?
Въ палатку заглянуло блѣдное, изнеможенное лицо съ большими, лихорадочно блестѣвшими, глазами.
-- Сейчасъ одного полковника принесли... или ампутировать, или совсѣмъ бросить... безъ васъ тамъ ничего не выходитъ, я уже не могу больше...
-- Такъ я и зналъ... не хватаетъ рукъ... Ну, отдохните, что съ вами дѣлать! Вотъ познакомьтесь -- докторъ Гольдинъ.
Антонъ Антонычъ ушелъ, Гольдинъ сѣлъ на его мѣсто.
-- Да, я прямо заявляю: я больше уже не могу! Никакого толку! Десятки врачей сидятъ гдѣ-то въ Харбинѣ и еще, Богъ знаетъ, гдѣ, безъ дѣла, а тутъ... я никуда не гожусь!
-- Какъ это не годитесь? Почему?
-- Ну, потому что я акушеръ! Понимаете, акушеръ! Это моя спеціальность. Когда меня посылали сюда, въ Маньчжурію, я имъ доказывалъ, убѣждалъ, говорилъ, что я не гожусь для этого дѣла! Понимаете? Я не сумѣю, какъ слѣдуетъ, простой перевязки сдѣлать! Но развѣ же могли мнѣ повѣрить? Моя фамилія Гольдинъ! Понимаете? Еврейская фамилія! Этого уже довольно! Ей Богу, вы не повѣрите, какъ это тяжело! Лучше бы я взялъ винтовку и пошелъ бить япопцевъ! Честное слово! Вотъ еще есть докторъ Блюмъ.. Тоже еврей... совсѣмъ несчастный человѣкъ! Пятьдесятъ лѣтъ ему, лѣтъ пятнадцать просидѣлъ въ деревнѣ гдѣ-то, въ глуши, подъ Кишиневомъ, давно забылъ всю медицину... старой школы лекарь... Ну и вотъ его взяли тоже сюда... теперь не знаютъ, что и дѣлать съ нимъ! Понимаете -- пьетъ! Страшно пьетъ! Днемъ ходитъ и самъ съ собой разговариваетъ, а то еще шашкой размахиваетъ и бѣгаетъ... понимаете, все ему собаки кажутся... Несчастье!