Генералъ поблѣднѣлъ отъ бѣшенства и судорожно схватился за шашку. А солдатъ, казалось, разсвирѣпѣлъ отъ удара. Онъ трясся и кричалъ грубымъ, хриплымъ голосомъ:
--. Дармоѣды! Грабители! На солдатскихъ сухаряхъ деньгу наживать! Вши заѣдаютъ! Животы подвело, а куда деньги дѣлись?.. Енаралъ! Насъ бьютъ, а вы за сопками проклаждаетссь! Небось, въ Ляваянѣ-то вашему брату...
Въ это время въ воздухѣ сверкнулъ стальной клинокъ шашки, солдатъ охнулъ и грузно опустился на землю, схватившись за окровавленную голову.
На зарѣ слѣдующаго дня его вывели на пятьдесятъ шаговъ "за линейку", завязали глаза старой портянкой и двумя десятками пуль превратили въ безжизненную, залитую кровью массу.
Послѣ этого случая словно тяжелая, мрачная туча нависла надъ бивакомъ.
Только подполковникъ Дубенко оставался по-прежнему жизнерадостнымъ и подвижнымъ.
Здѣсь, въ затерявшейся среди сопокъ деревушкѣ, вдали отъ начальства, онъ далъ полную свободу своимъ привычкамъ и вкусамъ и, повидимому, вообразилъ себя не на передовыхъ постахъ аріергарда, а гдѣ-либо на мирномъ хуторѣ, подъ небомъ привольной Украйны.
Его форменная одежда была сдана деньщику, и самъ полковникъ разгуливалъ по биваку въ бѣлыхъ панталонахъ необъятной ширины и въ цвѣтной сорочкѣ. Съ утра до вечера онъ не переставалъ заботиться обѣ утоленіи своего чудовищнаго аппетита, и его крикливый и тонкій, женственный голосъ одинъ нарушалъ угрюмую тишину бивака.
-- Дуралеевъ! Позвать ко мнѣ Дуралеева! -- кричалъ онъ, появляясь на вышкѣ и безуспѣшно подтягивая падающія панталоны. Почти каждый день онъ придумывалъ своимъ солдатамъ новыя клички и прозвища, часто цинично грубыя и оскорбительныя, которыя, однако, должны были запоминаться солдатами, подъ страхомъ "гонки", а иногда и выстаиванія подъ ружьемъ...
-- Дуралеевъ! -- передавалось по всему батальону, и солдатъ, вспомнивъ о новомъ "крещеніи", со всѣхъ ногъ бросался къ командиру.