На первое мѣсто въ ряду ученыхъ заявляютъ притязаніе правовѣды. Правда, ихъ профессія нѣсколько напоминаетъ Сизифову работу: результатъ ихъ работы тотъ же, т. е. равняется нулю. Трудно, однако, представить себѣ человѣка болѣе самодовольнаго, чѣмъ законовѣдъ, когда ему удастся процитировать залпомъ шестьсотъ законовъ -- нужды нѣтъ, что они не относятся къ дѣлу. Нагромождая глоссы на глоссы, толкованія на толкованія, они дѣлаютъ правовѣдѣніе одною изъ труднѣйшихъ наукъ; и они лишь гордятся этимъ, такъ какъ то, что трудно и кропотливо, то, по ихъ мнѣнію, и достойно хвалы и славы.
Діалектики и софисты.
Рядомъ съ ними слѣдуетъ поставить діалектиковъ и софистовъ. Эти господа говорливѣе мѣди додонской {При храмѣ Зевса въ Додонѣ (Эпиръ) были два столба одинаковой вышины, вблизи другъ отъ друга. На одномъ стояла статуя мальчика съ желѣзнымъ кнутомъ, на другомъ мѣдная чаша, о которую, при каждомъ дуновеніи вѣтра, ударялъ кнутъ. Звонъ "додонской мѣди", такимъ образомъ, почти никогда не прекращался.}; каждый изъ нихъ въ отдѣльности въ состояніи состязаться въ болтливости съ двома десятками бабъ. Для ихъ счастья было бы, однако, куда лучше, если бы они были только болтливы, и не были бы къ тому же дотого сварливы, чтобы объявлять другъ другу воину не на животъ, а на смерть изъ-за козлиной шерсти {См. примѣчаніе выше.} и въ жару полемики сплошь да рядомъ упускать изъ вида истину. Тѣмъ не менѣе, собственное ихъ самомнѣніе дѣлаетъ ихъ вполнѣ счастливыми. Съ какимъ самодовольствомъ, съ какой самонадѣянностью готовы они, заучивши три силлогизма, вступить каждую минуту въ словесный бой съ кѣмъ угодно и о чемъ угодно. Благодаря своему упрямству, они непобѣдимы, ихъ не перекричать и Стентору {Имя одного изъ грековъ, участвовавшихъ въ троянской воинѣ. Онъ отличался необыкновенно зычнымъ голосомъ.}.
Философы.
За ними слѣдуютъ философы. Длинная борода и широкій плащъ придаютъ имъ почтенный видъ. Они считаютъ мудрость своимъ исключительнымъ достояніемъ, между тѣмъ какъ прочіе смертные, но ихъ мнѣнію, блуждаютъ, какъ тѣни во мракѣ подземнаго царства. Счастливое самообольщеніе! Что такое представляютъ собою, на повѣрку, эти мнящіе себя мудрецами? Полупомѣшанныхъ -- не болѣе! Стоитъ только прислушаться къ ихъ рѣчамъ, когда они воздвигаютъ безчисленные міры, вычисляютъ размѣры солнца, луны, звѣздъ и орбитъ, и съ такою увѣренностью, точно они ихъ измѣрили при помощи указательнаго пальца или шнурка. Они объяснятъ вамъ причины молній, вѣтровъ, затменій и прочихъ необъяснимыхъ явленій; они дѣлаютъ это съ такою увѣренностью, точно они были посвящены въ тайны зиждительницы вещей природы и явились къ намъ прямо изъ совѣта боговъ. Только природа-то великолѣпно подсмѣивается надъ ихъ догадками. Въ сущности, вѣдь, нѣтъ въ ихъ мнимыхъ знаніяхъ ничего достовѣрнаго; и лучшее тому доказательство -- это ихъ постоянныя и нескончаемыя взаимныя препирательства о тѣхъ самыхъ вещахъ, на названіе которыхъ они претендуютъ. Ничего въ сущности не зная, они однако, выдаютъ себя за обладателей всякаго знанія. Они даже сами-то себя плохо знаютъ, чисто не замѣчаютъ, по своей близорукости, либо по разсѣянности, ни ямы, ни камня подъ ногами, а въ то же время увѣрятъ, что они созерцаютъ идеи, универсалы, формы отдѣльно отъ вещей, первичную матерію, субстанцію, то-есть вещи дотого тонкія и неуловимыя, что врядъ ли бы и самъ Линкей ихъ могъ замѣтить. А съ какимъ презрѣніемъ смотрятъ они на непосвященную толпу, когда имъ представится случай пустить пыль въ глаза мало свѣдущимъ людямъ своими треугольниками, четыреугольниками, кругами и прочими математическими чертежами, которые они нагромождаютъ одни надъ другими, въ видѣ замысловатаго лабиринта, располагая сбоку симметрическими рядами буквы.
Астрологи.
Есть среди этихъ господъ и такіе, что предсказываютъ будущее по звѣздамъ и сулятъ самыя что ни на есть волшебныя чудеса. И везетъ же этимъ господамъ: находятся, вѣдь, люди, которые имъ вѣрятъ!...
Богословы.
Что касается богослововъ, то лучше, быть можетъ, было бы пройти ихъ молчаніемъ, "не трогать этого вонючаго болота", какъ говорятъ греки, -- не прикасаться къ этому ядовитому растенію. Вѣдь, это такой хмурый и сварливый народъ, что, чего добраго, они толпой обрушатся на меня со своими шестью стами "заключеній", чтобы заставить меня взять мои слова обратно, а въ случаѣ отказа съ моей стороны, чего добраго, объявить меня еретикомъ: вѣдь, это ихъ обычный пріемъ -- запугивать обвиненіемъ въ ереси тѣхъ, кто успѣлъ снискать себѣ ихъ неблаговоленіе. Хотя богословы всего менѣе склонны признавать мое благотворное на нихъ вліяніе, но въ дѣйствительности они также многимъ мнѣ обязаны. Счастливые благодаря моей вѣрной спутницѣ Филавтіи, они чувствуютъ себя на третьемъ небѣ и съ высоты своего величія съ презрительнымъ сожалѣніемъ взираютъ на остальныхъ смертныхъ, пресмыкающихся на земной поверхности, на ряду съ безсмысленными животными.