44
Лагерь у Мельницы 26/14 марта 1855 г.
Работы по-прежнему производятся с самою напряженною деятельностью, но всё-таки не подвигаются так скоро, как бы можно было ожидать, благодаря хорошей погоде и нашему рвению. Указывают на недостаточность средств перевозки, а артиллерийские лошади так истомлены, что нельзя удивляться невозможности исполнения ими той службы, которую, в праве ожидать от них, если б администрация была более предусмотрительною.
Русские чаще нас переходят в наступление и нападают на наши ложементы, подобно тому, как мы делали это во время зимы при осаде левого крыла.
Является чувство бессилия, когда ощущаешь, что не властелин положения и что оно лишь терпится за невозможностью регулировать его. Вследствие этого, царит род беспокойства в наших полках. Это еще не есть недовольство, нравственная сторона еще не подавлена и в лагерях еще существует некоторое веселие, но начинают поднимать вопрос, достаточно ли иметь личную храбрость и представительность, чтоб быть хорошим главнокомандующим. Офицеры с планом крепости в руках, более или менее точно скопированным в главном штабе, оспаривают направление, данное с первых дней осаде. «Почему, — говорят, — 17-го октября в день открытия огня, когда в городе все русские были сосредоточены, готовые броситься на защиту 4-го и 5-го бастионам, не произведено было одновременного нападении 10 или 15 тысяч человек на всю восточную часть Севастополя, заключающуюся между Малаховым и пунктом водораздела, господствующего над большой бухтой? Эта линия тогда едва была защищена несколькими небольшими работами и батареями. Малахов был башнею без всякого значения и требовалось менее усилий завладеть ею, неужели для взятия Камчатского люнета или Селенгинского и Волынского редутов. По завладении предместьем Корабельной, обложение крепости явилось бы почти полным. С пункта водораздела наши батареи командовали бы всей большой бухтой и сообщения с укреплениями Северной стороны были бы очень затруднены и даже невозможны, а через Инкерманский мост вполне прекращены. Выступив от Мельницы в 7 часов утра и направляясь прямо на Камчатский люнет, с опорой флангов наступающего отряда на ложбины Корабельной и Килен-балку, в 11 часов мы овладели бы вершинами высот, которые начинаясь от Малахова, спускаются к пункту водораздела, а раз мы заняли их, не было бы уже возможности выбить нас оттуда».
В этих рассуждениях есть нечто, что мне нравится. Только ведь всегда очень легко составлять план действий после дела. Необходимо слышать противную сторону для заключений. Командующие нами начальники более искусны и опытны, чем мы и этот план должно быть вполне изучен ими. Как и всегда в таких спорах, я не выхожу из своей роли, слушаю и ничего не говорю.
В ночь с 22/10 на 23/11 марта русские произвели в довольно большом числе вылазку, направленную преимущественно на работы дивизий Каму и Брюне.
Нападение было произведено русскими начальниками быстро и отважно и войска их устремились на наши траншеи с горячностью и неустрашимостью, которым мы должны засвидетельствовать свое уважение.
В траншеях находилось только обычное прикрытие из 2-х батальонов в 500 человек, и несмотря на выказанное мужество, оно не могло выстоять против 5 тысяч нападавших и должно было уступить местность, дав неприятелю возможность разрушить около 100 метров работы двойной сапою. Но вскоре прибыли беглым шагом наши резервы и бой возобновись с большим ожесточением, принял форму взаимной ярости. Французские сигнальные рожки вызывали новые подкрепления, а люди наши, чувствуя поддержку, удваивали усилия, и не обращая внимания на ура, прибывающих также русских резервов, устремились снова на неприятеля и заставили его отступить.
Русские оставили на месте значительное число убитых и раненых… Честь и слава 3-му батальону егерей, 3-му полку зуавов и 82-му пехотному, которые так мужественно выдержали этот героический бой.