— Сюда никто не придет?
Она не расслышала, вздохнула:
— С пасхи не писал…
Мадо сидела возле огня в плаще. Ее лихорадило. Жерар увидел, что в глазах у нее слезы.
— Неужели тебе его жалко?..
— Нет, не его… Себя, тебя, Люка, старушку… Ведь могло быть иначе… Но о чем говорить!.. Люк, наверно, волнуется…
— Утром узнает. А ты ложись, это от усталости, на тебе лица нет…
10
Весной Лансье был на краю гибели. Вернувшись домой после трагического разговора с Берти, он лег и не мог больше встать; ночью с ним сделалась рвота, как это было однажды до войны, когда он узнал о происхождении денег Руа. Морило его долго осматривал, наконец сказал: «Дорогой друг, у вас истощение нервной системы. Это не опасно, но неприятно. Может быть, вы попытаетесь отвлечься. Почему вы забросили ваши коллекции?» Лансье печально улыбнулся: «Мне теперь все неинтересно. Вы даже не представляете, до чего я дошел, — я не замечаю, что ем, какая на дворе погода…»
Судьба над ним сжалилась. У вдовы Амон не было детей, и в ее сердце оставался запас нерастраченной нежности. Лансье с ней познакомился на благотворительном концерте, устроенном в пользу сирот, детей пожарных — муж Марты Амон был начальником пожарного депо; он умер в зиму войны от воспаления легких, но Марта считала, что он погиб, как солдат, — на поле боя. Она не была красива, но покорила Лансье мягкостью, женственностью. Она скрывала от него свой возраст, и только когда Лансье сделал ей предложение, обливаясь слезами, сказала: «Морис, мне сорок четыре года»…