Лансье спрашивал себя, не изменяет ли он памяти Марселины? Он знал, что никогда не сможет полюбить Марту, как любил покойную жену. Но он так несчастен, так одинок!.. Марселина первая сказала бы: «ты не можешь жить в таком запустении»… Марта, когда он упоминал о Марселине, говорила: «Вы знали настоящее счастье, Морис. У вас была необыкновенная жена, я это чувствую по тому, как вы о ней говорите… Нас обоих обобрала война. Мы два обломка в бурном море… А время страшное…» Лансье нравилось, как Марта рассуждает о событиях: она не любит немцев, но понимает, что нужно с ними жить. Настоящая честная француженка! Конечно, это не Марселина, нет в ней ни тонкости, ни приподнятости чувств. Нивель сказал бы «мещанка». Но если бы у нас все были такими мещанками, может быть, мы не проиграли бы войны.
Решительному объяснению предшествовал разговор о детях Лансье. Он рассказал ей всю правду:
— Луи очень смелый и безрассудный, не знаю, в кого он пошел. Он уехал в Англию. Боюсь, что погиб, такой не станет сидеть сложа руки… Марселина его очень любила. А мне ближе Мадо… Она, как я, ненавидит политику. Все говорили, что из нее выйдет хорошая художница. Я был так счастлив, что она полюбила Берти. Но он непонятный человек, это смесь высоких идеалов с дьявольской логикой. Он способен и спасти и погубить. Я не знаю, как сложилась их жизнь. Может быть, он ее оскорбил, завел любовницу, одним словом она его бросила… Он посмел сказать про нее ужасные слова… Это непростительно, хотя я понимаю, как он страдает…
Лансье увидел, что растроганная Марта плачет, и сказал:
— Милая моя, я вам предлагаю стать моей женой. Наш союз будет крепче. Мы оба вышли из возраста, когда людей привлекает опасность. Мы хотим покоя среди этого сумасшествия, мы будем помогать друг другу…
Марта обняла его и, краснея, как девушка, зашептала:
— Под Новый год сестра мне сказала: «Ты еще найдешь свое счастье». Я ей не поверила… А с вами… С тобой я нашла…
Свадьбу отпраздновали очень скромно. Лансье пригласил только сестру Марты и своих близких друзей; с каждым он предварительно поговорил, объяснил: «память Марселины священна и для меня и для Марты». Все одобрили его решение; только Морило позволил себе шутку дурного тона: «Чего вы оправдываетесь, Морис? Вам пятьдесят семь лет, возраст еще терпимый. А немцы нас приучили и не к таким эрзацам…»
Еще летом Лансье удалось помирить Самба и Нивеля. Он все же опасался, как бы они снова не поссорились, и долго упрашивал каждого из них: «Я вас умоляю — на один день забудьте про политику. Для меня это, может быть, единственная минута радости среди страшных событий…»
Обед прошел благополучно. Самба был меланхоличен, молчал — все время он вспоминал Мадо, годы не освободили его от несчастной привязанности. Нивель был на редкость приветлив, со всеми соглашался, вспоминал то, что могло объединить всех — довоенные обеды в «Корбей». Марта держалась скромно, приговаривала: «Почему вы так мало кушаете?..» Лансье сиял, подливал шампанского. Дюма захмелел. Он вдруг зарычал: