— Зависит от того, что называется подлостью. В общем лакей не обязан быть верным хозяину. Дарлан переменил место… Все они друг друга стоят — Лаваль, Дарлан, маршал…
Только сейчас Лансье заметил, что Морило сам не свой — ни разу не засмеялся…
— Вы себя плохо чувствуете? — спросил Лансье.
— Я?.. Какое это имеет значение в нашем возрасте? Тянем — и то хорошо. Молодые гибнут… Пино или Дарлан гадают — на кого поставить: на американского, покровителя или на немецкого вышибалу? А молодые тем временем гибнут…
— Вы знаете, где Рене?
— Был на юге… Может быть, немцы его уже взяли…
Лансье знал, что старший сын доктора, Рене, не поладил с немцами — после студенческой демонстрации убежал в «свободную зону».
— Я вас понимаю, дорогой друг. Я сам мучаюсь: что с Луи? Может быть, он в Алжире, а может быть, погиб. Не знаю, где Мадо… Пожалуй, лучше всего вашему Пьеру — противно быть в плену, зато он вне игры. Кончится война, и он вернется…
— Не знаю… Вчера у меня был товарищ Пьера, они вместе были в «сталаге», этого немцы отпустили — туберкулез в последней стадии. Он мне рассказывал, как они живут — суп из картофельных очисток, нетопленый барак, тяжелая работа. И они еще в лучших условиях, чем русские. Там рядом с ними — русские девушки умирают от голода, от дизентерии, надзирательницы их бьют, чорт знает что, варварство!.. Этот юноша мне рассказал, что Пьер подружился с одной русской, они друг другу помогают, она веселая, старается его утешить. Пьер слаб, с трудом подымает тяжести… Я боюсь, что не дотянет, у него ведь слабые легкие…
Лансье впервые увидел в глазах Морило слезы. Доктор отвернулся и сказал: