V
Сейчас мимо меня провели человека в штатском. Он — шпион и сигнализировал флажками. Его расстреляют. Сделал он это из-за денег и погубил немало людей. Он шагал мелкими шажками, медленно, будто стараясь продлить путь. Солдаты торопили его… А лицо было неподвижное, ничего не говорящее, только бегали жадные глаза, как зверь по клетке, ища выхода, невозможного спасения.
Его сейчас провели. Каждый день убивают кругом сотни людей. Смерть стала привычной, потеряла свой таинственный облик. Убьют еще одного, к тому же предателя. Все это так. Почему же мне так жутко и стыдно? Сердце не хочет мириться с мыслью, что этого человека поставят спокойно и, не воя и не ошалев, не идя в штыки, не под снарядами, а тихо, аккуратно, у стены сельского амбара, убьют. Это хуже боя, в котором убивают тысячи людей. Это — невозможно.
VI
Огромный широколицый крестьянин из Уфимской, губернии. Осколок снаряда попал в ногу. Он лежит теперь в французском госпитале. Стиснул зубы, чтобы не стонать. На соседней койке — маленький кудрявый парикмахер из Перпиньяна; у него легкое ранение, но он очень нервничает, капризничает и время от времени, как ребенок, начинает плакать. Сестра утром дала русскому папиросу:
— Вот закури — полегчает.
Он вынул изо рта и показал на соседа:
— Вы, сестрица, лучше ему дайте.
Сейчас его осмотрел врач, и сестра решается сказать:
— Придется ногу отнять. Да ведь и без ноги жить можно… На должность тебя определят, пенсию положат. Ничего нельзя сделать: заражение. А тебе понюхать дадут — газ такой, и больше не будет больно. Ничего не будешь чувствовать.