Впрочем, Лия ждет другого. Любовь сильнее страха. Залик приходил в военном, на лбу звезда, шумел:
— Мы сделаем в Европе революцию. Ты думаешь, я парикмахер — я политком!
Но это для фасона. Лии:
— Я боюсь тебе сказать. Ты знаешь. Я даже, несмотря на убежденья, пойду к раввину. Лия, я говорю вот эти резолюции — и всё о тебе… Меня повесят. Но это ничего. Ведь я люблю…
Ночью Лия осмелилась. Отцу — он спать не хочет, всё ждет и ждет — одно лишь слово: — Залик.
Гирш ласково погладил смуглую, прожженную давним Хананейским солнцем руку:
— Я знаю. Обожди немного! Он придет! Жених.
Чека схватила Мойшу за спекуляцию. Зайкевич ухмылялся:
— Хорошенькое дело. От цадика с письмом, а между прочим — сахарин. Он цадика и в глаза не видал, а в Бродах делал «пейсаховку», из неочищенного спирта, без наблюдения раввина. Потом лакеем был в кофейне «Лео», и бороду ему вырвал поляк за то, что он подал вместо водки содовую воду.
Так говорить Зайкевич. Может быть и правда. Гиршу всё равно.