Зайкевич горд. Он презирает сахарин: торгует бриллиантами, марками, турецкими лирами. Почтенная торговля. Сознавая это, гордо несет, меж комсомолов и солдат, по Белопольской свой живот, украшенный двумя рядами стеклянных пуговок и золотым жетоном — щит Давида. Важно — Дышковичу:
— Большая партия по девять тысяч за сто…
В городе тревожно. Уже не только ружья — пушки. Залик прочел в газете, — «надо хлопнуть дверью» — подумал, и Зайкевича на всякий случай арестовал.
И, наконец, — гром — бух! Суетня. Вокзал. Евсекция на крышах теплушек. Грибов вытащил из сундучка икону, хрипит:
Мы — им!
Из трубы дымок — наспех жгут мандаты, газеты, паспорта. Бух, бух. Бог это близко!
Сарра, выкини ты красное одеяло! Зачем их волновать.
Бух! Ну, это рядом! Тихо. Смерть.
И только Гирш — подняв высоко к небу рюмку с водой — (горе, нет вина) — подпрыгивает на столе, и славит Того, Кто подступает — великого Мессию.
Быть может ламедвовник умер. Осталось только тридцать пять. Кто знает? Но одно — погром.