Несколько наших разведчиков отправились за «языком». Заместитель политрука Куникбаев увидел трех немцев. Он посмотрел, кто из них командир. Двух солдат Куникбаев застрелил, а немца с петличками вытащил из дзота. Прибежали другие немцы. Куникбаев дрался ногами — руки у него были заняты. Он приволок немца, и немец, очухавшись, вытащил папиросы:. «Битте… битте… пожалуйста…» Куникбаев папирос не взял, ответил: «То-то, знаем сами, что биты, и еще не так бить вас будем…».
Это — будни боя, это то, о чем не пишут в сводках, это повседневное мужество наших бойцов. Могут ли понять берлинские биржевики, что такое русское сердце! Они в недоумении смотрят на дымящиеся развалины домов. Почему к этим развалинам не подходят бравые фрицы? Почему не развевается паучий флаг над Сталинградом? Но там — не только камни, там люди. И люди сражаются: это — русские люди. Любовь к родине разлилась, как река в половодье, затопила все. Уже нет отдельной судьбы человека. Есть только судьба родины. Жизнь бойца неразрывно связана с сотнями дружеских жизней, и все они — это жизнь России. Припадая к земле, русский Антей находит новые силы, и он встает, он идет на врага, Антея не сразить. Немцы дошли до Волги. Немцы хотят нас схватить за горло. Но для нас нет «безвыходного положения». У нас есть выход — один, но верный: перебить немцев. И мы их перебьем!
20 октября 1942 г.
Казак и фрицы
Я получил письмо от старшины Николая Кочергина:
«Я — казак, уроженец Сталинградской области, Нижне-Чирского района, хутора Ново-Максимовской. Горько мне, что я теперь не на Дону! Но мои земляки-казаки сейчас в полном смысле слова на месте, — как говорится, казак на коне. Меня воспитал флот, но искорка к коню не гаснет — горит. Порой, глядя на торпедный катер, вспоминаю резвого, поджарого дончака…
Но родина моя не только Дон. Родина моя — и солнечный Кавказ, и Дальний Восток, и степи Украины. Моя родина и Карелия, где я сражаюсь.
Моя мать жила в маленьком городке Ворошиловградской области. Немец оккупировал город. Не знаю, осталась ли моя мать там и жива ли? Если осталась, жива не будет, — у нее мой портрет на стене в увеличенном виде. Я снят в полной форме моряка. Она не спрячет портрет и не уничтожит, на это моя мать никогда не пойдет. Ручаюсь головой, что мать, если попадет к ним, не смутится.
Мой родной уголок в донских степях немец занял…
Была у меня девушка замечательная — в хуторе, недалеко от Клетской. Учительницей была. Где она теперь, не знаю. У меня нет связи ни с кем из родных и друзей. Не одинок я лишь в кругу товарищей. У меня боевые друзья, у них на счету много уложенных фрицев.