Хочу вам еще сказать, что у меня на Дону осталась племянница Нина. Я знаю немца. Эта заразная падаль вырывает крошку из рук матери. У него у чорта, нет что ли детей, а если есть, то какие у него чувства? Если бы бы я знал, что стало с Ниной?
Я — разведчик. Мне часто приходилось иметь дело с этими „героями“ — фрицами. Они себя называют „победителями Нарвика“, а они — трусы. Наши бойцы не такие. Если немец ведет разведку усиленной ротой, наши бойцы зря не палят, они подпустят немца на пятнадцать метров и бьют наверняка. Немец — трус, как заяц. Немец боится одного шевеления наших бойцов.
Немец, говоря по-флотски, быстро скисает. Недавно мы устроили засаду, захватили почтальона и еще одного фрица. У „бравого арийца“ язык отнялся, он совершенно сварился, как куренок. Потом видит, что с ним обращаются по-людски, и бахнул: „Нельзя ли у вас достать девчонку подешевле?“ Мы от такого нахальства шарахнулись. А он ни черта, смотрит оловянными своими бельмами и ждет ответа. Мы ему ответили по-настоящему. Он опять струсил, заикаться стал, ноги у него отнялись. Вот такие они все — нахальства много, а в душе он трус…»
Раскусил русский казак немецкую душу: шкодлив немец и труслив. Если дать немцу волю, он не то что Европу, он и солнце с луной засунет в карман. Он гору облает, не то что человека. Он считает, что он первый в мире, — до первого тумака.
Один пленный мне заявил: «Мы, немцы, никого не боимся, кроме бога». Потом он завял и совсем другим голосом начал лопотать: «В бога я не верю, а русских очень боюсь». Другой фриц мне сказал: «Я боюсь только красной артиллерии». Третий: «Я боюсь темноты». Четвертый: «Мне страшно в лесу». Пятый: «У нас солдаты очень боялись ваших бомбардировщиков. Только услышим гудение, кричим: „Иван прилетел“».
Великие чувства воодушевляют русского казака. Он горд за свою мать. Он скорбит о родном крае. Он хочет освободить любимую девушку. Он хочет защитить маленькую Нину от немецких убийц.
Кто против него? Подлец, мечтающий в плену «достать девчонку подешевле», а на воле насилующий русских девушек. Мелкая, трусливая душонка!
20 августа 1942 г.
За жизнь!
Есть в русской природе, в наших бурных, ошеломляющих веснах, в шири, в бескрайных степях и непроходимых лесах пафос жизни, преодолевающей смерть. В истории России много тяжелых страниц, но и они озарены глубоко человеческим чувством. Солнцем древней Эллады залиты луга Киевской Руси, ее мудрые уставы, ее хороводы, классические пропорции ее зодчества. Когда Орда разрушила светлый дом русского народа, когда завоеватели пировали на телах русских женщин, в великой скорби нашего народа рождалась заново воля в жизни. Заря Куликова поля занималась над пленной, но живой землей. О жизни твердил вечевой колокол Новгорода. Окно, раскрытое Петром, было окном в Европу и окном в жизнь. В глухие октябрьские ночи миллионы и миллионы ринулись к счастью, к знанию, к человеческому достоинству. Революция была не только жестокими боями и суровым строительством, революция была также глобусом в руке вчерашнего кочевника, тульскими крестьянами в крымских санаториях, парками культуры, библиотеками и стадионами, бодростью, смехом, молодостью… Говорят, что характер народа сказывается в самых значительных произведениях национального гения. Поэзия Пушкина и «Война и мир» звучат как великое утверждение жизни.