- Мальчики твои, Моисей, - рассуждал я сам с собой, - уже в Америке, далеко от пушечных выстрелов. C тюками на плечах ходят они теперь из деревин в деревню: бояться тебе за них нечего. Да и дочь твоя, и она может спать спокойно: у Варуха двое славных детей, а до конца войны-то, пожалуй, и еще будет. Станет зятек продавать свой товар на ранцы, да на башмаки тем, которые придут воевать, а сам не пойдет, останется дома...
Радостно посмеиваясь, думал я также о том, что и меня-то, по старости, нельзя уже в рекруты поставить, что у меня такая седая борода... и что вербовщики не тронут, стало быть, ни одного из нас. Да, весело было мне сознаваться самому себе, что во всех делах моих я вел себя толково, разумно, и что Всевышний, так сказать, очистил по благости своей, от терний земной путь мой...
Да, дружок, каждому, небось, приятно видеть, что кровные делишки-то идут ладно.
Занятый такими мыслями, я и не заметил, как добрался до Лютцельбурга, право. Там я зашел к Брестелю в гостиницу "Аист" выпить чашку черного кофе...
В "Аисте" нашел я Бернарда, мыльного торговца - ты уже не застал его, кажется... низенький такой... совсем лысый, с болячками на голове... а с ним Допадье, лесного сторожа из Гарбурга.
Поставив к стене, один свою корзинку, а другой - ружье, оба они сидели за столом и потягивали винцо.
Брестель к нам же присоединился.
- Ба, ба, никак Моисей! - закричал Бернард, увидев меня. - Откуда, братец, это черт тебя несет так рано.
В то время христиане всем евреям "ты" говорили, не исключая и стариков.
Я отвечал ему, что пришел полем из Саверна, от дочери...