- А, значит, ты видел на горе-то покойников, - перебил лесничий. - Ну что же ты нам скажешь об этом, Моисей?
- Видел, - отвечал я ему печально, - видел вчера, вечером... ах, ужасно.
- Теперь все наши там: видишь, тетка Гредель нашла нечаянно в одной из повозок своего племянника, Иосифа Берту, хромого часовщика... ну, помнишь, работал еще в прошлом году, у дяди Гульдена... так вот за ней все из Дагсберга и из Гарбурга туда же полезли: думают, в повозках-то нет ли кого из ихних...
И лесничий повел плечами с видом сожаления.
- Что говорить, бедовые времена подошли, - сказал Брестель, - да так того и ждать надлежало. Вот уже два года, почитай, торговлю хоть кинь. У меня вон там, на дворе, свалено дубовых досок на три тысячи ливров. В другое время такой товар не залежался бы дольше двух месяцев... а в теперешнее - гниет на месте, никуда не требуется - ни на Сарру, ни в Эльзас... никто ничего не спрашивает... никто ничего не покупает. Гостиница моя - в таком же положении. Ни у кого нет ни гроша: все сидят дома, едят картофель да тянут воду... Вино и пиво киснут, плесневеют на погребе в ожидании посетителей... а ты вот между тем плати... надо платить... а не то, того и гляди, как раз все с молотка пойдет...
- Эх! - вскричал Бернард. - Все-то поют ту же песню. А императору что? Какое ему дело до того: продается или нет какой-нибудь там тес или мыло. Ему платили бы только подати да исправно бы ставили рекрутов...
Донадье, заметив, что товарищ хлебнул немного через край, поднялся тотчас же с места, перекинул через плечо свое ружье и вышел, сказав на прощанье:
- До свиданья, господа. Некогда мне. Потолкуем в другой раз...
Несколько минут спустя я заплатил за кофе и последовал его примеру.
Соображения, только что высказанные Брестелем и Бернардом и схожие до нельзя с моими собственными, заставили меня крепко призадуматься. Да. Торговля железом и старым платьем при настоящих обстоятельствах не могла уже мне быть так выгодна, как была прежде...