Перетрусил я за него, как услыхал да воочию увидал все это, дружок, так перетрусил, что всю надежду потерял...
"Пропал, злополучный, - с ужасом думал я. - Совсем пропал. Какой же тут ждать милости от судей, когда вот все посторонние с таким остервенением ждут его смерти..."
Под влиянием этого тяжкого впечатления подошел я к Илию, стоявшему за колоннами, и спросил у него, что он думает об исходе дела...
- Пример нужен, - отвечал он сурово.
Совершенно обескураженный поплелся я домой. Когда я проходил двором ратуши, вслед мне отовсюду раздались плоские насмешки и колкости. Но мне было не до них: не только не оглянулся я, а даже головы не приподнял. Дома нашел я повестку из военного суда, куда меня вызвали в качестве свидетеля. Идти было еще рано: я сел у окошка и начал придумывать, нельзя ли мне как-нибудь показаниями своими облегчить вину подсудимого...
Наконец, пробила половина девятого: пришла пора отправляться...
В Ратуше было до того тесно, что без помощи жандармов невозможно было пробраться даже в залу.
Когда я вошел, капитан Винье медленно и внятно читал обвинительный акт. Бюрге сидел против него и внимательно слушал, заслонившись рукою от солнца. Меня провели в свидетельскую комнату, где были уже Винтер, Сомм, Шеврие и Дюбур. У дверей стоял часовой. На стене в черной раме висело печатное объявление, гласившее, что на основании военных постановлений свидетель, давший на суде неверное показание, подвергается смертной казни наравне с преступником...
Признаюсь, Фриц, попризадумался-таки я, прочтя это объявление. Жалость жалостью, а все-таки за чужую голову-то свою подставлять никому неохота.
Первого позвали Винтера, за ним Шеврие, потом Дюбура с Соммом, а наконец-то уж и меня.