Глаза Бюрге радостно вспыхнули. Уж больно любил он хорошо поесть и выпить, а достатка-то не хватало...
- Чур, не отступаться, Моисей, - отвечал он. - Уж коли так, то я распоряжусь по-лукулловски. Распотешу свою душу. Ха, ха, ха! Дорогонько вскочит вам моя защита, дорогонько!..
- Чем дороже, тем лучше, - возразил я, пожимая ему руку. - Не стесняйтесь, сделайте одолжение...
Бюрге потребовал обеденную карту - и так-то серьезно принялся обдумывать и соображать каждое кушанье, словно невесть какое важное дело решал.
Потом он позвонил и так глубокомысленно, с таким знанием дела, с такими подробностями стал объяснять хозяину, что и как надо приготовить, что у меня, говоря по совести, слюнки потекли.
Не прошло и пяти минут, как обед был подан. Не стану подробно рассказывать тебе, что мы пили и ели, а скажу только, что пообедали мы действительно на славу. У Баррьера для нас нашлись в запасе такие лакомые кусочки, о которых в городе, со времени блокады, и помину не было: и салат, и свежие груши, и трюфели... и чего-чего не подавали нам.
Бюрге веселился донельзя, а я так радовался, глядя на него, что в конце обеда потребовал даже бутылку шампанского.
- Ну, Моисей, - сказал Бюрге, допивая последний бокал. - Плати мне все клиенты, как вы, я не подумал бы служить в школе, а только бы адвокатурою и занимался. Да дело-то в том, что ваш обед единственный гонорар мой в нынешнем году...
- Эх, Бюрге! - отвечал я, - не знаете вы себе цены. Будь я на вашем месте, не стал бы киснуть в Пфальцбурге. Да вас, с вашей головой-то в Париже бы все на руках носили. Такие бы там обеды да угощения видели... небось не этому чета.
- Поздно, - отвечал он мне, - поздно, приятель. Лет двадцать тому назад можно бы попытать счастья, а теперь - устал, обленился. Да что толковать о пустяках, пойдемте-ка лучше кофе пить.