Ужас меня разбирал, скажу тебе, при виде этой несметной силы. Каждый день, как из земли, вырастала она и колыхалась перед нашими глазами, как та саранча, о которой повествуется в книгах Моисеевых...
Изредка из массы неприятелей выделяются, бывало, два, три улана, начнут сначала гарцевать, а потом во весь опор пустятся к гласису, гикая и махая пиками. Сейчас же кто-нибудь из канониров приставит ружье к плечу... начнет примиряться, нацелится... бац. И улана как не бывало. Одна только лошадь носится безумно по полю...
А то вот еще что бывало: соберутся наши на бастионе, да и начнут на пари стрелять в баварских часовых, стоявших в ту пору у Миттельброна и Бибфльберга.
И такие тут стрелки бывали, что промаха не дадут ни разу...
И что они народу на пари перебили, дружок, подумать страшно.
И чем больше шло неприятелей мимо Пфальцбурга, тем довольнее становился наш сержант.
- Гляди, Моисей, гляди, дядя, - частенько говаривал он мне, указывая рукою в ту сторону, где тянулись неприятельские армии. - Bсе они идут на верную погибель. Все. Да, Император уж поджидает их где-нибудь и задаст им жару, не хуже Аустерлица и Ваграма... Недолго проживете, голубчики, недолго. Поразберет он вас по-своему, порасчешет. А как они побегут от него восвояси, так мы отсюда нагрянем да перережем им дорогу. Тогда и поминай, как звали. Ни один домой не вернется. Все здесь положат свои косточки. То-то старья-то ты тут накупишь, дядя Моисей... вот разживешься-то.
И с такой уверенностью говорил он все это, что, подчас слушая его, и я начинал невольно верить в непобедимость императора...
С бастиона мы с ним по дороге заходили обыкновенно в казармы за рационом, а потом шли домой и там, за стаканчиком киршвассера, он принимался мне рассказывать про свои походы, да про разные баталии, начиная с итальянской кампании в 1796 году. А я, бывало, слушаю его, а сам ровно ничего не понимаю... да он, спасибо ему, так всегда увлекался своими рассказами, что понимай, не понимай - ему все равно.
Время от времени к нам то со стороны Меца, то от Нанси, а то по Савернской дороге приезжали парламентеры. Издали завидев их белое знамя или заслышав трубача - дежурный офицер выезжал к ним навстречу. Парламентерам завязывали глаза и провожали под конвоем через весь город, до губернаторского дома. Но все, что они там промеж себя толковали, оставалось глубокой тайной для всех, кроме коменданта и мэра.