К одиннадцати часам священный обряд был совершен в нашей синагоге, а потом все мы, веселые и довольные, потому что ребенок едва крикнул, вернулись домой, где все было уже заранее приготовлено. Украшенный цветами стол был уставлен оловянными блюдами с разным жарким и большими корзинами с фруктами. Мы чинно уселись и принялись праздновать радостный для нас день.
Старый раввин Гейман, Лейсер и Бюрге поместились подле меня, по правую руку; маленький Саул, Гирш и Варух - по левую. Женщины: Сарра, Ципора и обе гостьи - напротив нас, по ту сторону стола, согласно с законом Божьим, предписывающим именно такой порядок...
Бюрге, в белом галстуке и в новом коричневом сюртуке, во все время пирушки занимал моих гостей, говоря с ними очень умно и понятно о разных возвышенных предметах, о древних обычаях и обрядах нашего народа, о Пасхе, о Новом Годе и о дне Искупления. Веру нашу он находил прекрасной и прославлял действия Моисея. Халдейский язык Бюрге знал превосходно, и все книги наши прочитал в подлиннике. Иногородние гости мои удивлялись его возвышенному уму, глубоким познаниям и вполголоса спрашивали у соседей:
- Кто этот ученый? Что он, раввин ваш или начальник вашей общины?
И когда им отвечали, что он даже не еврей, они долго не хотели верить. Возражать Бюрге мог только старый раввин Гейман, да, по правде сказать, много возражать-то и не приходилось: они оба почти во всем сходились друг с другом, как оно, в сущности, и следует ученым и воспитанным людям, рассуждающим о хорошо знакомых вопросах науки. Наш маленький Ездра, со спокойным личиком и сжатыми ручонками, так крепко спал на постели бабушки, что ни разговор, ни смех, ни звон стаканов не будили его...
Любезные гости мои, то один, то другой, неоднократно ходили любоваться ребенком и нахваливали его взапуски.
- Вот так молодец будет... и как похож на дедушку Моисея... вылитый, да и только!
Я тоже, разумеется, то и дело заглядывался с умилением на внука...
Часам к трем, когда блюда были убраны, а на стол поставили для десерта разные варенья, да лакомства, я сам отправился в погреб и открыл там старую, покрытую снаружи плесенью и паутиною, бутылку лучшего руссильонского вина: осторожно вынес ее и поставил перед гостями на стол.
- Вы одобряли прежнее мое вино, - сказал я им, улыбаясь, - посмотрим, что-то вы скажете...