И он был прав, как всегда. По счастью, близко никого не было.
- Я еще не поблагодарил вас за то, что вы мне на днях прислали, - сказал Бюрге, пожимая мне руку. - Провизия ваша пришлась тогда очень кстати.
Я отвечал прямо, что, помня его одолжение, последний кусок хлеба охотно разделю с ним. Потом мы пошли вместе по Среднему бастиону.
Вал был сплошь покрыт любопытными: тут находился и барон Пармантье, и его адъютант, и Пипеллингер, и советник Брант, и старый пастор Лод... все они, смешавшись с толпою, внимательно смотрели в даль. По лицам их понятно стало мне, что происходит нечто необыкновенное.
Когда мы взлезли на башню, глазам нашим вполне открылось то, что возбуждало всеобщее внимание. Все союзные войска: австрийцы, баварцы и русские как безумные бегали и скакали взад и вперед по равнине. Люди целовали друг друга, обнимались, махали зелеными ветками и высоко бросали свои кивера и шапки. Их радостные крики оглашали окрестность.
Простояв тут с добрый час, мы отправились обратно в город. Дойдя до нашей улицы, тогда совсем пустой, Бюрге, который шел несколько впереди меня, опустив голову на грудь, вдруг остановился и громко произнес:
- Вот он конец! Вот он! Пришел-таки! Да! Но что же с Парижем? Взят он или нет? Что с императором? Жив ли он? Что будет с нами? Франция по-прежнему ль останется Францией? Что у нас отнимут? Что нам оставят?
Я схватил его крепко за руку, вспомнив его недавний совет. Тогда он как бы очнулся, провел рукою по лбу - и удалился поспешно.
На другой день к дверям всех церквей и ко всем столбам на рынке были прибиты рукописные объявления, возвещавшие, что союзные войска вступили в Париж под предводительством императора Александра.
Никто не знал, откуда взялись эти объявления, чьей рукой были писаны, кем прибиты. Подозрение падало, правда, на бывших эмигрантов, всегда враждебно относившихся к империи, но положительного ничего нельзя было сказать.