Покуда читали приказ, все молчало, но когда потом скомандовали: "вольно!", грозный, единодушный вопль ярости раздался со всех сторон: началось смятение, шум, крики.
Ничего невозможно было разобрать в этом хаосе...
Новобранцы бежали в казармы. Старые солдаты срывали с себя эполеты и разбивали о камни свои ружья. Офицеры ломали свои шпаги. Губернатор попробовал было говорить, да уж никто его не слушал.
Идя домой, я сам своими глазами видел, как несколько старых солдат, прислонясь головами к забору, горько-горько плакали, как малые дети.
Не успел я рассказать жене все то, что видел, как вошел сержант. Лицо его выражало столько страдания, что нам стало за него страшно.
- Ну, - сказал он, опуская ружье на пол. - Все кончено, все!..
Прошло несколько минут молчания.
- Бедная, бедная Франция! - вдруг произнес он порывисто. - Тебя предали! Тебя продали!.. О, мерзавцы... мерзавцы!..
Тут он присел к нашему столу, привлек к себе Саулика, и, охватив руками его голову, крепко поцеловал его в обе щеки. Потом взял на руки Ездру и стал качать его...
Мы переглянулись с женою: за душу, понимаешь, брать стало.