Поздно вечером, когда уже стали было поднимать подъемные мосты, два офицера прискакали верхом из Меца, пронеслись во всю прыть через город и соскочили с лошадей у губернаторского дома.
Приезд их возбудил большие толки. Все ждали важных перемен.
Мы все слышали, и я, и Сарра, и Ципора, как сержант наш всю ночь напролет проходил из угла в угол, бормоча про себя что-то...
Его вздохи не давали нам спать.
На другой день в 10 часов утра забили сбор у ратуши.
На улицах прохода не было. Везде толпился народ. Я едва мог протолкаться на площади: всякий дорожил своим местом, дружок... всем хотелось стоять поближе...
Полки были выстроены четвероугольником. Квартирьеры, стоя посредине, громко что-то читали.
То было отречение императора, увольнение рекрутов, набранных в 1813 и 1814 годах, воцарение Людовика XVIII и повеление переменить кокарды и знамена.
Ни звука, ни ропота не слышно было ниоткуда: все было спокойно, мертво, ужасно.
Солдаты стояли неподвижно: зубы их были крепко стиснуты, глаза мрачно опущены вниз, седые усы судорожно дрожали. Голоса квартирьеров поминутно прерывались, как будто у них захватывало дух. Вдали, под сводами, виднелись комендант и его штаб, суровые, бледные...