- Он опять принимается за свои мерзости, - повышая голос, кричала тетя Гредель. - Вот холера!
- A кто виноват? - сказал дядюшка, не оборачиваясь и все разглядывая часы. - Вы думаете, что все эти процессии, проповеди, угрозы отнять землю у крестьян и восстановить старый порядок могли долго продолжаться? Нельзя было ничего лучше придумать для того, чтобы возбудить народ против правительства. Этого и надо было ожидать.
Тетя Гредель несколько раз менялась в лице. Катрин делала ей знаки, чтобы она не начинала ссоры, но взбалмошная женщина не обращала на них внимания.
- И вы тоже довольны? Да? - спросила она. - Вы, как и все прочие, меняете свои взгляды каждый день. Вы начинаете толковать о Республике, когда вам это выгодно.
Настало молчание. Дядюшка Гульден кашлянул и затем медленно сказал:
- Вы ошибаетесь, мадам Гредель; если бы я был таким изменчивым, я-то стал бы меняться раньше. Вместо того чтобы быть часовщиком в Пфальцбурге, я был бы теперь полковником или генералом, как другие. Но я всегда стоял, стою и до самой смерти буду стоять за Республику и Права Человека.
Затем он резко повернулся и, глядя на тетю снизу вверх, продолжал, повышая голос:
- Вот поэтому-то я и люблю Наполеона Бонапарта больше, чем герцога Ангулемского, дворян-эмигрантов, миссионеров и разных делателей чудес. Наполеон, по крайней мере, вынужден сохранять кое-что от эпохи Революции, он вынужден обеспечивать всем их собственность и все выгоды, которые народ приобрел на основании новых законов. Если бы он не поддерживал Начал Равенства, то разве народ стоял бы на его стороне? Ну a Бурбоны хотят уничтожить все, чего мы добились, они нападают на все...
Тетя Гредель презрительно рассмеялась.
- Раньше вы говорили иначе! - воскликнула она. - Когда Наполеон восстанавливал в правах епископов и архиепископов, призывал обратно эмигрантов, возвращал замки знатным фамилиям, дюжинами раздавал титулы принца и герцога, вы сами говорили, что это мерзко, что он изменяет делу Революции. И вы его упрекали особенно потому, что он сам из народа и с детства должен был знать, что все люди равны. Вы сами говорили, что воевать можно лишь ради защиты новых прав человека, a не ради славы. Разве не вы твердили нам все это?